Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 26 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Лошадка не подвела. Подай она хоть один звук — выродки сразу нашли бы мою лежку среди густых кустов. Все это время я поглаживал ее по холке, что, по факту, возможно, и спасло мне жизнь.

Надев торбу с овсом на голову лошади, я проверил, насколько хорошо она привязана к дереву. А сам,дождавшись, когда поисковая группа угомонится и расположится на биваке, стал подбираться ближе к их лагерю. Его освещал довольно яркий костер, и сидящие подле него люди уже не могли разглядеть меня в ночной темноте. Классика жанра: если в ночи пялиться в огонь, потом в темноте не увидишь ни черта. Я подобрался метров на двести, выбрал подветренную сторону, чтобы запах мой не сносило к ним. А то ведь их лошадки сразу почуют чужого. Так в темноте я просидел, считай, часа полтора, пока все они не устроились на ночлег, оставив того самого казака Еремея охранять лагерь. Видимо, планировали позже сменить часового.

Тело я еще толком не изучил и уверенно применять боевые навыки из прошлой жизни не мог. Поэтому решил не рисковать. Я подобрался приблизительно метров на двадцать и стал подползать к казаку по-пластунски, стараясь не шуметь. Видимо, он слегка дремал, периодически одним глазом осматривая пространство вокруг. Иначе не объяснить, почему он не почуял опасность за спиной. Но мне это было только на руку.

Последние метры прополз, затаив дыхание. Он сидел, прислонившись спиной к седлу, и периодически клевал носом. Рука лежала на ружье, но пальцы были расслаблены. Я приподнялся за его спиной и, прежде чем тот успел шевельнуться, схватил его за плечо.

«Добегался, сука», — зло выругался я про себя.

Казак исчез тихо, беззвучно. Воздух на миг дрогнул, будто его втянули внутрь. На его месте осталась лишь вмятина на траве да валявшееся рядом ружье. Я тут же отправил в сундук и ружье, и вещмешок часового.

Закружилась голова, подкатила тошнота. Я сглотнул горькую слюну. Но в этот раз слабость была меньше, чем тогда с абреком.

«Может, привыкаю?» — подумалось мне.

Черкеска абрека, старая и пропахшая дымом, висела на мне мешком, скрывая очертания. Лицо вымазано сажей — нельзя, чтобы меня кто-то опознал.

В небольшой палатке, похоже, устроился сам Жирновский. Рядом, на разостланной бурке, лежал и храпел здоровенный детина — в нем я признал Прохора. Рука потянулась к ножу. Хотелось перерезать глотку этому ублюдку, который чуть не запорол меня до смерти. Как вспомню свою изуродованную спину…

Подкрался к нему бесшумно. Присел на корточки, занеся охотничий нож. В этот момент Прохор резко повернулся на бок, и мутные от сна глаза уставились прямо на меня. Онгаркнул какой-то нечленораздельный звук — не разобрал, что именно, но довольно громко. Я не стал дожидаться, просто дотронулся до него носком сапога.

Прохор исчез в сундуке. А я едва не рухнул на его место. Вот теперь голова закружилась так, что в глазах потемнело. Тошнота подкатила к горлу, я с трудом ее сдержал. Из носа хлынула кровь. Еще один такой выверт — и я сам отрублюсь. Я, как мог, рванул в сторону, слыша за спиной, что в лагере поднимается шум: крики, ругань, чей-то испуганный вопль.

— Прохор! Еремей! — голос Жирновского звучал испуганно. — Где вы, черт бы вас побрал⁈

Отполз метров на пятьдесят. Потряхивало от слабости, но решил — сейчас самое время. У меня ведь было два заряженных ружья: одно — от Семеныча, другое — от Еремея. Достал первое из сундука, встал на колено, прицелился в мелькавшие у костра тени. Выстрел. Отдача ударила в плечо. Сместившись на несколько шагов в сторону, сменил ружье на другое. Второй выстрел — кто-то сложился пополам. Костер ясно выхватил силуэт. Отдача второго реально отсушила плечо.