Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 29 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Я подошел ближе. Под ногой что-то хрустнуло — оказалась обгоревшая деревянная ложка. Стоял и смотрел на сгоревшие стены. Только печь еще держалась, будто ждала, что кто-то вернется и снова растопит ее.

За хатой увидел сарай, уцелевший чудом — видно, ветер переменился, и огонь пошел в другую сторону. Крыша цела, только доски почернели от дыма. Привязал коня к плетню, подошел к двери. Она держалась на одной петле. Толкнул осторожно, будто боялся потревожить кого-то.

Внутри пахло дымом, прелой соломой и какими-то лекарственными травами. Свет пробивался через щель под крышей, полосой падал на лежанку у стены.

На грубо сколоченных досках лежал старик. Худой, жилистый. Руки — кожа да кости. Лицо в морщинах, губы потрескались. Густые седые усы и редкая борода клином спускались к груди. На голове повязка, пропитавшаяся засохшей кровью.

Я замер у порога. Сердце стукнуло раз, другой. Этого старика я уже видел. Только в другой жизни, в своей прошлой, в будущем. В той же станице, но разрушенной временем, а не огнем. Там он умирал на моих глазах, и, похоже, именно по его воле я оказался в этом времени и в новом, молодом теле. Теперь он лежал передо мной.

— Дедушка… — тихо сказал я, шагнув внутрь.

Старик шевельнулся. Глаза открылись, нашли меня. Взгляд мутный, но в нем мелькнуло что-то. Узнавание? Нет, скорее понимание.

— Живой… — прохрипел он. — Думал, все… сгорело, Гришенька,все сгорело…

Я поднес к его губам кружку с водой, он сделал несколько глотков, потом голова бессильно откинулась, и дед снова отключился.

Нужно было посмотреть рану. В углу сарая стоял сверток, перетянутый веревкой. Развязал — внутри оказалась одежда, разные тряпки. Среди них нашел чистый, хоть и потертый, холст. То, что сейчас нужно.

Вернулся к деду, осторожно размотал старую повязку. Глубокое рассечение, но без нагноения — уже повезло. Достал из сундука флягу с водкой, вылил на тряпку, протер рану. Дед застонал, но глаза не открыл. Перевязал голову свежим холстом, укрыл трофейным одеялом.

Теперь пора и к делам перейти. Сначала — с едой разобраться. Я сам жрать хотел, а Алена с ребенком и дед тем более нуждались в горячей пище.

Вышел из сарая. Алена стояла у лошади, прижимая к себе Машеньку.

— Сейчас приготовим поесть, — сказал я.

Она молча кивнула.

Выбрал во дворе место и развел небольшой костерок. Незаметно достал из сундука котелок, крупу, сало, копчености, которыми, видать, питался Жирновский. Сделал всем по бутерброду и начал варить кулеш.

Пока я крутился с ложкой у котла, к плетню подошел казак. Узнал его сразу — сосед, Трофим Бурсак. Поздоровались.

— Игнат Ерофеевич как? — спросил он.

— Жив пока. Даст Бог — выкарабкаемся.

— Ну, слава Богу, — кивнул Трофим. Посмотрел на котелок, потом на Алену с ребенком. — Сейчас… погоди.

Ушел и скоро вернулся, держа в руках живую курицу.

— На, свари бульон. Деду да девчатам на пользу будет.

— Спасибо, Трофим.

— Ладно, вечером зайду — расскажешь, что да как, да и я поведаю, что здесь… А то дел по горло. — Он махнул рукой и пошел прочь, не оглядываясь.

Трофим ушел, а я быстро отрубил курице башку, ощипал и поставил варить бульон. Покушали все, и сам я наконец-то налопался кулеша от пуза. Накормил Алену и Машеньку. Девушка ела молча, но видно было, что давно уже впроголодь.