Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 23 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Федя снова попытался кашлять. Я приложил ухо к спине — внутри грудной клетки по-прежнему хрипело, но дышать хлопец стал ровнее.

Через какое-то время Марья принесла кружку с травяным отваром.

— Не горячий? — спросил я.

— Нет, остудила. Попробовала — можно давать, — ответила она.

— Добре. Пои сына маленькими глотками. Пусть пьет,сколько сможет.

Когда напоили ребенка, мы вместе с Марьей смазали медвежьим жиром спину и грудь. Я еще раз напомнил ей про область сердца.

— Утром и вечером натирай, — сказал я. — Если жар сильно поднимется — только обтирания водой с уксусом и отвар травяной. Без жира.

Закончив, сменили ему рубаху и укрыли потеплее. К ногам Марья сунула многократно завернутый в тряпку горячий кирпич, нагревшийся у печи.

— Савелий, — повернулся я к хозяину, — Прасковья Ильинична уже в годах, верхом не поедет. Надо придумать, на чем везти. Можно к атаману сходить, а можно сразу к лавочнику нашему — у него кибитка добрая появилась. Попроси, думаю, не откажет. На ней знахарку довезти сподручнее.

— Думаешь, даст?

— Спросить надо. Если за провоз плату попросит — не торгуйся. Ежели не густо с деньгами будет — я помогу, об этом не переживай. Главное сейчас — поскорее все провернуть. Пантелей Максимович, — вздохнул я, — мужик вроде с понятием, должен пойти навстречу. Прасковье Ильиничне все как есть расскажи, что с Федей было. Надеюсь, не откажет. Уговори как сумеешь.

Я на секунду задумался и добавил:

— В ночь, может, и не стоит ехать. Лучше с утра, на самом рассвете. Обратно все равно засветло не успеете. Так что сейчас договаривайся с кибиткой, а с первыми петухами — в дорогу.

— Хорошо. Спасибо за помощь, Гриша, — почесал голову казак. — И откуда в тебе все это берется…

Не дожидаясь моего ответа, он вышел из хаты.

* * *

Ночь вышла длинной и беспокойной. Савелию удалось договориться с Пантелеем Максимовичем, и уехал он еще по темноте. Мы с Марьей по очереди следили за Федей, поили отваром, растирали руки и ноги. Состояние оставалось тяжелым, но дышать мальцу стало чуть легче — надежда на то, что выкарабкается крепла.

Под утро я сидел на табурете, привалившись плечом к стене. Головой клевал от усталости, но стоило Феде тяжело вздохнуть или шевельнуться, я тут же дергался и снова тянулся ухом к его груди.

Когда окончательно рассвело, во дворе послышался топот. Я увидел в окно, как к крыльцу подкатывает кибитка.

Марья пошла встречать, а я поднялся, разминая затекшую спину.

В хату вошла невысокая сухонькая бабка в темном платке. Лицо морщинистое, глаза живые, цепкие. За ее спиной стоял уставший Савелий.

— Здравы будьте, хозяева, — негромкосказала она и перекрестилась на образа в красном углу. — Показывай, дочка, где у тебя малец болезный.

— Вот, Прасковья Ильинична, — Марья отступила в сторону.

Знахарка подошла к лавке, окинула быстрым взглядом Федю, меня, таз с тряпками, горшочек с жиром.

— Умно, — буркнула себе под нос.

— Жар ночью сбивали, — сказал я. — Обтирали водой с уксусом, отвар давали. Мокрота отходить начала.

Она только хмыкнула, отодвинула меня плечом и нагнулась к мальчишке. Послушала дыхание, постучала по спине, приподняла веко, потрогала живот.

— Жить будет, — наконец произнесла. — Но за ним глядеть надо. И делать все, как скажу.

— Это уж конечно, — горячо сказал Савелий. — Все, как велите, матушка.