Книга Казачонок 1860. Том 3, страница 24 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

— А ты, хлопец, — Прасковья повернулась ко мне и всмотрелась пристально, будто насквозь видела. — Ты за дитенком ходил?

— Я помогал Марье, Прасковья Ильинична.

— Добре все сделал. Дальше я погляжу, а ты ступай отдохни, вижу, уже с ног валишься.

— Есть такое немножко, — вздохнул я. — Лишь бы Федю вытянули.

Она кивнула и снова занялась делом. Достала из своей котомки тряпичный мешочек, оттуда — корешки, какие-то листья, маленькую банку с тёмной мазью.

— Марья, воду вскипяти. Вот это — в отвар добавь, и по ложке давать кажный час. Грудь ему ещё погреем, но, по-моему, я покажу как. И пар сделать надо, да не простой. Слушай внимательно…

Я чуть отступил к стене и сел на край табурета.

Вмешиваться дальше смысла не было. Всё, что мог, я для Федьки сделал. Теперь дело за Прасковьей, у которой вся вековая мудрость поколений собрана в голове.

Хотел спросить у неё и про травы, и про отвары, и про припарки. Да много чего хотел. Но тут же сам себя одёрнул — не до этого сейчас. Сначала пусть мальца на ноги поставят, а уж потом я и на выселки сам съезжу. Там спокойно и потолкуем. Если, конечно, бабка не пошлёт меня куда подальше.

— Пойду домой, — тихо сказал я. — С Божьей помощью Прасковья Ильинична выходит Федьку. Если буду нужен — зовите.

— Спаси Христос, Григорий, — выдохнула Марья, перекрестившись. — Храни тебя Господь. Век будем благодарить за помощь твою, — всхлипнула она.

Я только кивнул — лишние слова не требовались.

Солнце уже выглядывало из-за облаков и немного прогревало воздух, но с утра было морозно, декабрь как-никак. Я шёл поулице и чувствовал, как накрывает усталость, а внутри появляется пустота.

Последние дни меня так потрепало, что, если честно, самому бы не помешал хороший отдых. Рука хоть и лучше с каждым днём, но до полного восстановления ещё пару дней, думаю, пройдёт. Это если я ничем особо активным заниматься не стану.

Аслана я ещё ночью отправил домой, чтобы деда с Аленкой успокоил. Поэтому сейчас шагал один. Земля местами была покрыта ледяной корочкой, как и редкие лужицы. Я шлёпал, похрустывая льдом, и поймал себя на мысли, что этот звук даже успокаивает.

Во дворе меня встретил дед.

— Ну, чего там, Гриша? — спросил он.

— Жить будет, — ответил я. — Прасковья Ильинична с выселок приехала. За ней Савелий на кибитке Пантелеича ездил. Надеюсь, она уж вытянет мальца.

Дед молча перекрестился, глянул в сторону дома Савелия.

— Дай-то Бог, — сказал он. — Пошли в хату, а то вид у тебя, внучек, краше в гроб кладут… Перекусишь и отдыхать тебе надо.

В хате было тепло, пахло щами и свежей стряпнёй. Машка, увидев меня, кинулась было к ногам, но дед рывком притянул её к себе.

— Дай Гришке пройти, егоза, — буркнул он.

Аленка тут же стала расспрашивать, что да как с Федей.

У меня не было сил всё это по второму кругу пересказывать.

— Потом, Ален, — попросил я. — Голова вовсе не варит. Жить Федя будет, а там как Бог даст. Накорми-ка меня лучше, да я спать завалюсь. Устал шибко.

— Ладно уж, — смягчилась она. — Садись.

Меня усадили за стол, пододвинули миску, хлеб, кусок вчерашнего круглика с капустой. Я особо вкус не разбирал — как в топку еду закидывал.

Дед пару раз пробовал завести разговор, но, глянув на меня внимательней, махнул рукой.

— Доест — и спать пусть идёт, — сказал он Аленке, та только кивнула.