Книга Паранойя. Бонус, страница 23 – Полина Раевская

В целом, ситуация не стала неожиданностью, к операциям каждые десять лет я был готов с самого начала. Но сука, что ж оно всегда так не вовремя? Ни годом раньше, ни годом позже, а именно тогда, когда вот вообще ни к месту. Тут тебе и грандиозная сделка, и очередные проверки в фонде, и Настька со своими причудами, и просто хреновый настрой.

Естественно, нервы были ни к черту, и я постоянно срывался. Менявсе бесило, и необходимость бросить курить тоже, хоть и не в той мере, как Настьке казалось. Но я подыгрывал. Так было проще.

Операцию пришлось отложить из-за сделки, слишком много сил было в неё вложено, чтобы пускать на самотёк, а выслушивать Настькины нравоучения по поводу правильной расстановки приоритетов не хотелось. Я и сам все прекрасно понимал, но бросить дело на полпути и позволить конкурентам увести у меня крупного клиента, вот уж хрен. Поэтому рассказывать о своих проблемах со здоровьем не спешил. Ни к чему родным лишние переживания, а мне — нервяки, которые стопудово будут. Настька с Олькой начнут капать на мозги и накручивать, Денис хвататься за все дела и вертеться под рукой, Гридасовы бесконечно названивать, малахольный пускать в ход чёрный юморок, советуя, заранее выбрать гроб, чтоб на тот свет отправиться с комфортом, Ларка наверняка тоже присоединиться к акции "спаси придурка"… В общем, упаси меня боже!

Никогда не нуждался в опеке и не буду. Меня все эти движения в поддержку страждущих только напрягают и выводят из себя.

Не знаю, возможно, это какие-то комплексы, а может, привычка самому разруливать свои проблемы, но мне гораздо легче воспринимать хреновую ситуацию, когда жизнь течет в привычном ритме и каждый находится на своем месте, а не прыгает вокруг меня с бубном.

Такой была первопричина моего молчания, а потом… Потом все навертелось, как снежный ком и, задолбавшись в край, хотелось лишь одиночества и тишины, а не очередного выяснения отношений на тему доверия и прочей херни, которую Настька начала бы педалировать, не говоря уж про все ее ахи-вздохи и переживания.

Сделать по-тихой операцию, пока она с детьми на Ибице, виделось куда более удачной затеей, чем чистосердечное признание. У меня было бы два месяца на реабилитацию и восстановление, у Настьки — на перезагрузку и отдых от меня. Красота же.

От того, как складно и ладно могло все сложиться, я даже приободрился. Но недолго музыка играла.

Мне сделали пересадку и до определенного момента восстановление проходило нормально. Я уже готовился паковать чемоданы и лететь к Настьке с детьми, как мой организм снова с размаха отвесил мне хорошего леща, хотя чувствовал я себя довольно сносно, и вероятно, без постоянного контроля врача даже не заметил бы, что что-то пошло не так. Тем не менее, пугающее до усрачки каждого больного, перенесшего пересадку, “отторжение” безжалостно прогремело над головой и похерило все мои конспиративные планы, да и планы вообще.

Впереди маячили поиски донора, непрерывный диализ, глотание кучи таблеток, строжайший контроль за тем, чем я живу и как дышу, и само собой, откровенный разговор с Настей.

И вроде бы, ничего нового: полгода живу по указке врачей и проклятой болезни, но смириться с тем, что срок продлевается, не получалось. Принять свою беспомощность и всю серьезность положения оказалось также сложно, как и десять лет назад, а уж о том, чтобы рассказать кому — либо и речи быть не могло, и это не взыгравшая вдруг гордость (хотя может и она), просто мне нужно было время. Время сжиться с провалом, время настроиться на новую борьбу и прочая сопливая херня, на которую никто подписываться, как оказалось, не собирался.