Книга Щенки, страница 32 – Дария Беляева

Жалко мне ее было. Померла ни за что, да еще и больно так, ну и одна, главное.

– Но ты же и проснулась.

– Ваша мать позвала меня, – сказала Тоня и стала тереть глаза. – Она сказала, что я принадлежу ей. Что я буду ей служить.

– Не начинай.

– Как вы могли ко мне пристать? Я же мертвая! У меня дыра в голове!

– Ну, зато хоть мозги точно есть.

– Я мертвая, а вы со мной в постель хотели лечь!

Я задумался, ну да, не очень оно, конечно, выходило.

– Ты говоришь, двигаешься. Приемлемо, – сказал я и добавил: –Для меня главное – душа.

Она вдруг засмеялась, нервно, с сумасшедшинкой, но, в то же время, немножко как принцесса – капризная такая. Что-то проглядывало в ней от прошлой жизни, что мать не доломала.

– Знаешь что, – сказал я. – Найдем твоих родственников. Вернем им тебя. Какая никакая, а ты их дочь, сестра, жена, или кто там.

Тоня прижалась ко мне ближе.

– Спасибо вам, Виктор. Вы добры ко мне! Я этого не ждала.

Дальше опять мы надолго замолчали. И вдруг она спросила:

– Виктор, когда вам было холоднее всего в жизни?

Я задумался. Мне как-то все больше высокие температурные режимы вспоминались.

– Ну, был случай. В армейке сначала я в Ногинске был. Не очень далеко, короче. И вот меня на губу посадили, отошел, как говорится, не слишком вовремя. А это ноябрь месяц был. Ну, представляешь себе, комнатушка эта бетонная, койка, я на ней – шинель под спину – холодно, шинель на живот – холодно. Сапоги у меня промокли все, портянки, так я на ноги варежки натянул. Лежу, лежу, смотрю в окно – а там луна, огромная такая, белая почти. И снег идет. Прямо в камеру, через окно разбитое, сыплется ко мне. Холодно, но как красиво. Но холодно – зубы стучат. И варежки на ногах. Потом в Фергану отправили, а оттуда уже – в Афганистан. Помню, знаешь, как в поезде ехали – ну, в Узбекистан. С каждой минутой за окном все теплее, это ж по природе видно. Мне так нравилось это. Хотелось, знаешь, окно разбить – и чувствовать, как нагревается воздух.

– Красиво, – пробормотала Тоня. – Красивый образ.

– Ну да. Много чего красивого в жизни. Обнять тебя? Без фигни.

– Да.

Ну, обнял ее, и она стала греться. И вдруг показалось, что она теплеет не от меня, а как бы сама по себе. Ну, как живая. А может, спросонья все опять причудилось мне.

Уснул я на этот раз крепко, и провалился в новый странный сон, в дрему с картинками, без полного погружения. Сначала полуснилось мне, как Антон сидит на кухне своей квартиры в Строгино.

Он выглядел больным, простуженным, нос покраснел. И был этот сон странный, как будто слишком даже скучнявый для обыкновенного моего сна.

Антон сидел в темноте да глядел в окно на полную луну, и иногда кашлял, носом так шмыгал, а в остальном практически недвижно сидел, такой себе макет человека – предмет для обозначения. И из крана на кухне капало. Потом, видать, раздражился Антоша и пошелза инструментами – кран чинить подтекающий посреди зимней ночи.

Потом некоторое время еще он сидел перед ящиком с инструментами, носом шмыгал. И прервалась картинка, тут уж мне привиделся во сне Юрка. Он лежал в постели, с Анжелой под боком, и смотрел в потолок. На груди у него поблескивал массивный золотой крест. У него было совершенно ангельское лицо. Я имею в виду – чистое, в смысле, что очищенное от специфических его повадок. Так-то у него открытые, приятные черты, искаженные злой, нервной мимикой.