Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 65 – Джордан Проссер

– Спасибо, – сказала Юми, обхватывая пальцами пузырек; сердце у нее колотилось, мозг работал на автопилоте. Забыв, где она, Юми низко поклонилась Ранго, и тот, не пропустив ни такта времени, точно так же поклонился ей в ответ.

* * *

Когда Юми вернулась домой к Рэн, сквозь световой люк уже проскальзывала утренняя заря. Юми села у постели Рэн и рассказала ей, что́ у нее в синем стеклянном пузырьке.

Рэн спросила, сколько стоит, затем рассмеялась, когда Юми ей сообщила.

– Дешевле моей медицинской страховки.

Юми помогла ей откинуться поудобнее на футоне.

– Это значит, что ты теперь мой врач? – спросила Рэн.

Юми ответила, что она точно не знает, кто она. Но Рэн сказала, что все она знает.

Бережно придерживая веки Рэн, Юми капнула по разу на каждое глазное яблоко. Дожидаясь, когда ощущение отыщет ее, она спросила про обратный рейс Юми – он должен быть сегодня?

Юми ответила, что не прочь его и пропустить. В Нью-Йорке ей нравится. А домой поехать она всегда успеет.

* * *

Юми пропустила свой рейс в тот день – и тот, что был через неделю, и еще один, уже на следующей неделе. Она выехала из гостиницы и поселилась в квартире Рэн, где спала на тахте под тонким шерстяным одеялом. Своей партнерше в Токио она пообещала, что домой вернется скоро. А потом однажды они поссорились по телефону. Рэн это слышала из душа даже поверх шума горячей воды, лившейся ей на плечи. После этого Юми на свой телефон внимания не обращала. Отпуск в Токийской общей она себе продлевала, пока не использовала весь – сначала оплачиваемый, затем неоплачиваемый, затем все больничные, затем еще две недели отпуска по уходу, на который претендовала. Она доказывала необходимость своего медицинского творческого отпуска, утверждая, что начала, вероятно, революционный исследовательский проект. На следующий день ей прислали письмо с официальным увольнением и предложили скромное выходное пособие.

Но Юми не могла уехать домой – раз уж начала давать Рэн Б. Впервые сиганув, Рэн увидела, как мирно спит всю ночь, а наутро идет по улице за бейглами и латте – а потом выломилась обратно, и они именно это и сделали вместе. Она видела хорошие дни и знала, что их можно ждать впереди. Видела она и плохие дни – когда проводила их в постели или когда нужно было срочно ехать в больницу и Юми прокатывала Рэн в кресле через приемный покой, говоря врачам, что́ нужно сделать (потому что Рэн уже видела, что́ произошло, и говорила ей, что́ нужно сказать), – и знала, что нужно быть к ним готовыми. Переносимость нового наркотика выработалась у нее довольно быстро (помогло и то, что всю жизнь она была вполне компанейской и заядлой тусовщицей), поэтому ее улеты делались все длиннее, а видения – ярче. Рэн знала, что Юми останется с ней, пусть даже ее жизнь в Токио ускользала от нее все дальше, и одно это знание помогало больше любой брошюры или пилюли.

С позволения Рэн Юми принялась документировать ее улеты по Б, конспектируя и снимая, когда Рэн пересказывала свои видения. Затем, когда Юми проверяла жизненно важные показатели Рэн и переставала фиксировать, они забывали о будущем и разговаривали о прошлом. Юми узнала все про двадцать с лишним лет, которые Рэн прожила в Америке – в основном в Нью-Йорке, но с коротким отъездом в Остин и парой месяцев, проведенных в Калифорнии, «играя в семейку» с одним торговцем искусством и его дочкой-подростком. Рэн была рада, что устроила материнству тестовый прогон, чтобы понять, что это не для нее.