Книга В темноте мы все одинаковы, страница 130 – Джулия Хиберлин

Он выписывал по-итальянски невероятные гениальные завитушки. Одетта писала по-английски девчачьим круглым почерком, как и я.

Подношу страницу к глазам. Кажется, Одетта тоже писала задом наперед.

И вот я уже держу страницу у зеркала в ванной.

Круглый почерк Одетты. Мои ярко-зеленые глаза. Мы обе заперты в зеркале и пытаемся что-то сказать друг другу.

На этот раз звяканье железа на крыльце – не плод воображения.

Как и буквы в зеркале, волшебным образом сложившиеся в слова.

Я не хочу умирать.

Листок выскальзывает из пальцев.

Именно в этот ночной час приносят лопаты на крыльцо Синего дома.

И ни один звук не бывает безобидным.

Думай, Монтана. Обдумывай каждый шаг.

Так велел отец, когда я изо всех сил карабкалась на труднодоступную ветку дерева. Слышу эти слова так отчетливо, будто он прячется за занавеской душа.

Резко отдергиваю ее.

Ползу на четвереньках в прихожую, а в голове крутятся слова из зеркала, будто назойливый мотив.

Снаружи входная дверь заколочена досками. Отсюда в дом не попасть.

Выключаю лампу в комнате Одетты и как можно тише приоткрываю окно. Внутрь льется воздух. Розы и бархат – парфюм этого городка. Похоже на какой-то дурман. Нигде прежде я не ощущала такого аромата в воздухе.

В обычный день я бы вдохнула поглубже. Но сегодня от этого запаха жжет горло. Слова в зеркале отражают мой собственный ужас.

Я не хочу умирать.

Моя героиня, Одетта, написала это в невыносимых муках. Девушка, выводившая слова задом наперед в доме, полном секретов.

«Дом, милый дом» – вышито на подушке в гостиной. Но правду всегда следует искать на неприглядной изнанке: путаница, уродливые узлы, дорожки стежков, которые пересекаются там, где не должны, как жизненные пути моих родителей.

Прокрадываюсь к крыльцу; кусты меня скрывают, но недолго. Подтягиваюсь за перила и оказываюсь в луче света. Лопаты нет. Надписей красным лаком для ногтей тоже. Только жухлые листья, грязь и коврик, такой протертый, что надпись на нем едва угадывается.

Звяканье повторяется. Ветер колышет цепь качелей на крыльце, и она стучит в окно. Этот звук я слышала? Обхожу дом против часовой стрелки, держась вплотную к стене. На заднем дворе – голая веревка для белья, сарай. Еще один старый дуб. Заворачиваю обратно к кухне.

Дверь слегка приоткрыта.

Меня захлестывает паника.

Я закрыла дверь? Заперла? Бешено бьющееся сердце подсказывает, что да.

Мне нужно забрать свои вещи. Обязательно.

Документы с моим адресом. Адресом Банни.

Мой пистолет. Пистолет Банни.

Никогда не прощу себе, если из-за меня в ее дверь постучится ужас.

Проношусь через темную кухню – неуклюже и бешено. В спальне Одетты резко включаю верхний свет. Свет – это хорошо. Это честно.

Дверца кладовки распахнута. Я ее так оставила?

И что это лежит на подушке Одетты?

Подхожу ближе. Еще один прозрачный пакетик. Маленький. Из поваренной книги?

Нет.Я там такого не помню. Содержимого не видно из-за бурых пятен.

Надо позвонить Расти, так? Пакетик может быть уликой, которую надо сохранить.

Легкий, будто внутри морская ракушка.

Это какая-то западня?

Твержу себе: «Не надо», но все равно вываливаю содержимое на мягкую белую постель Одетты.

На меня смотрит глаз.

Ненастоящий. Не та дешевая зеленая подделка, которую тетка купила, чтобы заткнуть мне пустую глазницу. И не предыдущий протез, который отец украл из ванной трейлера, чтобы сообщить мне: он больше не заключенный оклахомской тюрьмы, а теперь я его пленница.