Книга Под вересковыми небесами, страница 60 – Ольга Владимировна Маркович

Мне всегда грустно смотреть на газеты и на взрослых. Потому что в них когда-то было так много важного. Как в тех статьях и сенсациях, которые мужики с умными лицами читают, сидя на скамейках в парке. Но на другой день выходят новые газеты и вчерашние становятся прошлым. Как и детские мечты. Как отрывные листы календаря.

В доме у родителей мы спорили с Лаурой, кто будет обрывать календарь. И больше всего я любила «выходные дни», потому что цифры там красные. И я даже вставала пораньше, пусть и в субботу, и рвала лист с красной цифрой. И частенько выигрывала этот спор. А потом, когда мы уезжали из нашего дома… Ну, после всего, что случилось с мамой и папой, тетки из службы опеки сказали собрать самое ценное. И я долго смотрела на ту корзинку, что стояла под календарем. В ней лежали оторванные листочки с черными и красными цифрами. И я подумала, что в нее уместилась вся наша жизнь за год, но какой от них прок? Разве могу я отличить один день от другого? И красные цифры тут не помогут. Эти отрывные листы календаря, они даже хуже, чем газеты. Они почти что туалетная бумага, хотя и от той пользы больше, если подумать.

– Золотце, кушай, – сказал дядя Тед, и его глаза стали колючими, как чертополох-синеголовник.

Он смотрел на Лауру. Завис над ложкой с приоткрытым ртом. Челюсть его подрагивала. Он злился, но сдерживался. И вся гостиная со светлыми обоями, украшенными золочеными крендельками, стала неприятной. Солнце, которое до того легонько пробивалось сквозь листву на деревьях и играло бликами на стене, ударило в оконные стекла. Заполнило комнату ярким светом, нагревая всех нас, как нагеттсы у Рут на сковороде.

– Линн, тьфу ты, Лаура! – Дядя Тед ошибся. Назвал сестру маминым именем. Они похожи, и он часто путается. – Лаура, детка, кушай, пожалуйста, – процедил он сквозь зубы.

Салли захныкала. Она не понимала, что происходит, но ее детские ушки отличали грубые интонации. Дядя Тед зыркнул на нее, и малышка уткнула личико в ладони: «я тебя не вижу, и ты меня не видишь». Так делают дети. Надувные шары, что с утра летали по комнате, тоже замерли под потолком. Только не могли они, как и мы, перестать издавать звуки. Притеревшись друг к дружке резиновыми боками, они поскрипывали таким наэлектризованным звуком, от которого искры летят. А хвостики-ленты, что свисали вниз – колыхались. Почти как паутина вчера в подсобке. И мне показалось, что это целое море паутин.

Лаура сидела спиной к окну, и лицо ее было в тени. Оно казалось пустым, и дядя Тед оттого еще больше заводился.

А потом пришел Захария. Ох, этого только не хватало.

– Лаура, это ничего. Ничего, что гостей нет. Я тут. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду. – Голос этот, хриплый, грубоватый и пацанский, разрезал комнату.

Все замолчали. Том и Тед замерли, словно до них только теперь дошло, что никто не придет на день рождения. И что это ужас как плохо. Точнее, нет. Не так. Что все гораздо хуже, чем можно было подумать.

И, наверное, если бы не Рут, которая уходила за капустой в подсобку и теперь вошла в комнату торжественно, держа перед собой ладони, улыбаясь, как заговорщица, случился бы взрыв. Шары точно приготовились лопаться под потолком. Дядя Тед положил ложку и привстал со своего места, а дядя Том прекратил барабанить пальцами по салфетке и замер. Казалось, они сейчас разберутся с Захарией. Разберутся с этим мальчишкой, раз и навсегда. И я, мечтающая об этом, испугалась. Да, я испугалась за Лауру.