Книга Под вересковыми небесами, страница 58 – Ольга Владимировна Маркович

Я злилась. Еще как злилась!

Я выпрямилась, подошла к ней и заглянула в глаза. В ее большие вытаращенные глаза, как у рыбы на прилавке. Неприятно коричневые и мутные, с красными сеточками на белках.

– Почему вы разрешаете это Лауре с Захарией? – Смотрела я на нее снизу вверх, но ощущала себя на все сто. В смысле крутой и умной.

– В Захарии нет ничего плохого, – ответила Рут. А потом поправилась: – Нет ничего такого уж страшного, понимаешь?

– А я думаю, что есть, – отрезала я.

Зубы сводило от злости. Хотелось швырнуть тетрадь на пол и устроить сцену. Когда ты маленький, тебя слушают вполуха, пусть даже ты самые правильные вещи говоришь.

Я заметила, что от злости притопнула ножкой, словно наша малышка Салли. Она всегда так делает, когда требует свое. Стучит тапочками об пол, но ничего, кроме умиления, это не вызывает. Если кто и соглашается с ней после этого, так это только потому, что она милаха, а не от ее безобидного топота.

– Может быть, отчасти, но… – Рут стала шагать по тесной подсобке.

Над ее головой летала тонкая паутина, свисающая с потолка. Та качалась от шагов. Подпрыгивала и снова опускалась.

– Лауре пришлось непросто, конечно, как и тебе, и Салли. Но ты, Карин, эмоциональная. Ты плачешь, когда тебе плохо. Выпускаешь боль. А Лаура закрытая. И Захария для нее – спасение от темных мыслей. Она нашла в нем опору, утешение. Если ей запрещать, она закроется еще больше. Если наказывать, кто знает, какие у этого будут последствия. – Рут развела руками. – В болтовне Захарии, компании в саду и помощи на кухне нет ничего плохого.

Не могла больше слушать. Необразованная дуреха. Рут просто удобен Захария как ее слуга.

– Я расскажу все дяде Теду! – сказала я и поняла, что это давно надо было сделать. Они с Томом почему-то не придают значения этому новому увлечению Лауры.

– Зачем ты так? – испугалась Рут. Прямо видно, как испугалась. Боится нагоняя.

– Я о сестре забочусь, – отрезала я, почему-то опять голосом Элизабет Кордей. Эх, кажется, надо смотреть меньше сериалов.

– Это сделает только хуже… – Рут засуетилась. Когда взрослые слабые, это всегда жалко выглядит. Наша мама, Линн, никогда не была такой. Не была слабой.

Пруденс вылезла из коробки и стала тереться о мои ноги, поддерживая своим мурчанием. Понятное дело, что она на моей стороне. Я отдаю ей стейки и котлеты. А Рут только отбросами кормит.

– Завтра у Лауры день рождения, – сказала я, – она ждет друзей из старой школы. Надеюсь, Захария все не испортит! – уточнила я так, будто Рут могла что-то с этим сделать.

Опять эта глупая надежда детей на взрослых. На то, что раз они выше на две-три головы, то должны быть всемогущими. Давно поняла – это не так.

Я вздохнула. Папа, папочка. Вспомнила золотистые волосы, скрученные в колечки. Я любила нанизывать их на палец, сидя на его коленях. Ткань на его теплых пижамных штанах была с ворсом, и я ерошила ее, как ветер, что играет с травой, а потом приглаживала. Папа вкусно пах, и с ним всегда-всегда было спокойно. И я думала, он вечно будет нас защищать. Как в тот раз, когда проучил тупого кретина Джареда, который влепил мне жевательную резинку в волосы. Папа подошел к нему во дворе у школы, улыбнулся и сказал своим голосом, похожим на лесной мох: «Эй, парень, это Карин, моя дочь, если она тебе нравится, ты всегда можешь пригласить ее в кино или приходи в гости, у нас есть игровая приставка. Но не надо портить ее шикарные волосы, окей, приятель?» – и все кругом покатились со смеху и стали улюлюкать: «Джаред Галлахер влюбился в Карин Уайт, тили-тили-тесто». Заноза Джаред раскраснелся, точно говорю, до оттенка Элмо из «Улицы Сезам», буркнул себе под нос какие-то ругательства и больше меня не трогал.