Книга Под вересковыми небесами, страница 56 – Ольга Владимировна Маркович

Она раздвинула мои руки, которыми я закрывал лицо. И стала вглядываться в глаза.

Линн тяжело дышала, будто ей не хватало воздуха. Зачем я втягивал ее в это? Чтобы теперь и она винила себя? Я последняя, самая последняя сволочь.

– И что ты представлял, Дэймон? – Линн была очень близко.

И я увидел в ней что-то, чего не видел раньше. Непреодолимая глубина. Что-то в ее взгляде было от темноты детского шкафа. Той черноты, что глядит на тебя ночью перед сном. И кажется, что оттуда с минуты на минуту вырвутся чудовища. Она манит, как бездна. А потом падаешь в нее, как в сон. Засыпаешь чуть ли не обоссавшийся от страха, но все-таки счастливый, что удалось убежать от притаившихся монстров.

– И что ты представлял, Дэймон? – спросила она уже настойчивей.

– То, как раздеваю тебя, – ответил я тихо.

Мне было стыдно. Меня била мелкая дрожь. Фонарь над головой качался от ветра и кидал желтые лучи то на ее лицо, то на площадку вокруг нас.

Линн с глубоким вздохом отчаяния легла на землю. Просто откинулась назад, в самую грязь, не заботясь о волосах и одежде. Она походила на нимфу, которую поймал в лесной чаще тот, кто хотел ее ласки.

– Я знаю, что сделать, чтобы спасти тебя, – сказала она, как героиня Sin city, с трагично-пафосной интонацией.

И мне стало немного смешно. Но Линн все еще лежала на земле и не думала веселиться. Она расстегнула блузку, и фонарь полоснул ее лучом света. Я заметил, как бледна ее кожа, и все происходящее показалось болезненно-страшным сном.

Я долго смотрел нее и видел, как она мерзнет. Конечно, мерзнет. Мне хотелось согреть ее, и я лег сверху, прижавшись лицом к ее шее. Я чувствовал запах земли и ее горячее дыхание у самого моего лица.

– Сделай это, – сказала она. – Мы и так уже испачкались хуже некуда.

Для многих все у нас началось с момента, когда я поцеловал ее на репетиции «Ромео и Джульетты». Всего через несколько месяцев после смерти Роззи. Но на самом деле все началось раньше. Тогда, когда я осквернил память девушки, которую оплакивал. Прямо у ее могилы, лежа в грязи с другой.

С того дня я больше не мог ходить на могилу Розамунд.

Чумазые, мы добрели до ближайшей заправки, держась за руки, как бандиты, повязанные преступлением. Приветливый хозяин разрешил нам сходить в душ для дальнобойщиков. Кладбище находилось на краю города, и, чтобы добраться до дома, нам стоило привести себя в подобающий вид.

Линн вымылась первая. Я пошел после нее, а когда вернулся, она сидела за столиком у окна и пила чай. Я сел напротив. Не знал, как она теперь ко мне относится. После того, что было.

Линн посмотрела на меня так, будто видела впервые, а потом сказала:

– Есть хочется. У тебя есть что перекусить?

Я сначала отрицательно покачал головой, а потом вспомнил про мамин сэндвич и добавил:

– Разве что сэндвич. Он полдня у меня в сумке проболтался. Мама делает каждый раз, когда я хожу к Роззи. Я его беру, но не ем. Не могу там есть. Крошу кладбищенским воронам. А сегодня не отдал. Будешь?

– Да, – ответила она.

Я немного удивился тому, что ее не смутила предыстория сэндвича, но достал тот из сумки и протянул.

Линн развернула фольгу и аккуратно приподняла пальчиком верхний кусок хлеба, посмотрела, что там внутри:

– А, буженина и сыр с салатным листом. Такое я люблю.

Она с аппетитом наворачивала бутерброд. Я смотрел и понимал, что эта девочка забрала у меня все: сэндвич, Розамунд, мое с ней прошлое, кладбище, ворон. И меня самого.