Книга Под вересковыми небесами, страница 59 – Ольга Владимировна Маркович

Вот такой был папа. Но и он не справился. Нам ведь дальше без него.

Я сдержалась, чтобы не заплакать. Не хочу хныкать. Особенно при Рут. Я и так слишком часто плачу. Хотя, с другой стороны, если верить, что каждому человеку выделено определенное количество слез на жизнь, лучше выплакать все в детстве. Чтобы стать хорошим врачом. А то куда такое годится, если мои глаза будут на мокром месте каждый раз при виде сломанной лапки у неудачно спрыгнувшего с пуфика чихуа-хуа.

– Я испеку торт, – сказала Рут.

Паутина у нее над головой перестала колыхаться. Обвисла тонкой длинной соплей, почти дотягиваясь до макушки. И тут я подумала: может, это и не так уж круто – быть взрослым. Дети хотят вырасти. А потом твоя голова медленнее все запоминает и из плюсов только то, что пускают на все аттракционы в парке развлечений.

Рут заметила, что я уставилась куда-то наверх, подняла глаза и тоже увидела паутину. Протянула руку, намотала ее себе на палец и дернула.

– Развелось тут пауков, – сказала она, отряхнула о подол юбки остатки нитей и вышла из подсобки.

А потом на день рождения Лауры никто не приехал. Никогошеньки не было. Сестра с утра нарядилась в розовое платье из ткани, похожей на занавески. Волосы ее были распущены. Красивые, черные и длинные, с папиными завитками, но более крупными. Я всегда завидую ее волосам, по-доброму.

Лаура была такая радостная. Впервые с тех пор. Дяди торжественно вручили ей музыкальную шкатулку. Большую, розовую, с кучей секретных ящичков. И мелодия в ней была из «Волшебника страны Оз». Это, конечно, старье, но и дяди и Лаура такое любят. И мама любила. Этот ретро-Голливуд.

Я сразу поняла, что никого из гостей не будет, когда мы уселись за овальный стол в гостиной. Но Лаура поглядывала на дверь и часы. Мы сидели вместе с дядями. Они редко с нами обедают. Но тут собрались. Рут суетилась с угощениями. Салли наворачивала вкусняшки. Подталкивала кусочки пищи маленькими пальчиками к вилке. Накалывала фасолину, хлеб или говядину, извозив все в коричневом соусе, но делала это с таким видом, будто ест, как королева английская. И зачем ей вообще вилка, если и так вся измазалась? Но хоть кто-то в этом доме всем доволен.

Лаура не ела. Она смотрела на дверь, и никто не мог ей сказать, что это зря. Дядя Том был прямой, как клен. Тоже не ел, словно кол проглотил, и барабанил пальцами по салфетке. В тишине звук оттого был наипротивнейший. Глухой и сухой, потому что по бумаге. Но он не замечал. А дядя Тед наворачивал фасоль с говядиной и все подливал себе морса в стакан. Ягодный морс и говядина – та еще дрянь, когда вместе.

– Милая, может быть, ты начнешь есть? – спросил он, не глядя на сестру, но обращаясь к ней.

Лаура не шевелилась, а дядя Тед шумно хлебал подливку, быстро-быстро собирая ее железной ложкой по краям пиалы. И звук от ложки стоял такой дребезжащий: трыньк-трыньк. Противный звук. А вместе с тем глухим и шуршащим звуком от салфетки, по которой барабанил дядя Том, так вообще невыносимый.

Впервые заметила, что Том и Тед не такие уж красавчики, как нам с Лаурой казалось. Мы мечтали выйти за них замуж, когда были маленькими. Ну, в пять-шесть лет, я имею в виду. Не понимали тогда, что они наши дяди, и потому это нельзя. Я знаю, многие девочки мечтают выйти замуж за таких, как их отцы. А мы – нет. Мы не мечтали, потому что папа был хоть и хороший, но бедный. И мы, когда приезжали в «Хейзер Хевен», – впечатлялись. Особняк тут роскошный. И потом, уже дома, завалившись в одну кровать с Лаурой, перед сном фантазировали. Что хотим жить в таком доме и непременно вместе. Хотим, чтобы мужья наши были братьями. Двойняшками или погодками, как мы. А теперь я смотрю на дядю Тома и дядю Теда и думаю: нет. Нет в них ничего такого уж привлекательного. Взрослые – это дети, потертые ластиком. Дети, они ведь нарисованы яркими красками или мелками. А взрослые больше похожи на вырезки из газет. Они желтеют, выцветают с каждым днем.