Книга Ковчег-Питер, страница 116 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

На обратном пути мы свернули на развилке и углубились в рощу.

Чем дальше от дороги, тем чаще встречались пеньки, а скоро вообще открылось вырезанное начисто поле – только засохшие венки-ветви под первым снежком.

– Подонки какие-то пилят, – поморщился отец.

Мы нашли две сваленные уже березы.

– Быстро нужно! Не хватало еще опозориться на всю деревню.

Отец завел бензопилу. Полетели стружки. Я начал утаскивать увесистые чурки в багажник.

Ближе к концу пилу заклинило – зажало в древесине цепь. Отец засуетился: в нервных случаях он всегда слегка терялся.

Цепь заело намертво – ни туда, ни сюда! Отец вспотел, стал меньше ростом. Я помогал нехотя, цедил: «Лучше бы и не брались». Мне было стыдно за нашу суетливость, неловко за отца. Он прикрикивал: «Делай!»

Когда нервы обоих были на исходе, вспомнили про домкрат. Поставили под ствол, подкрутили, подняли. Вынули цепь легко. Допилили остаток, загрузились…

Возле пруда я попросил отца остановиться:

– Дойду пешком.

– Поехали! – попросил он.

– Нет, пойду с прудом поздороваюсь, – мне хотелось пройтись вдоль пруда. А может, сыграла роль злость на отца из-за заклинившей пилы и всей этой убогой стройки.

Он затормозил, высадил меня, не скрывая досады. Покатил дальше, нагруженный – один.

Я посмотрел вслед косолапой «Ниве». Для него важно было сейчас быть не одному. С сыном. Плечом к плечу. Вместе проще, веселее. Вместе справимся, сын!

А ведь он один был тут последние два года. Один просыпался. Один пилил, стругал, копошился – робкий, молчаливый – на виду у всей деревни. Один ужинал, ложился спать, подбрасывал дров, замерзший, в печку. Один пилил эти березки в вырубленной роще, таскал в машину, может,и застрявший нож бензопилы вот так же выкручивал. Тяжко. Тоскливо…

И в следующий раз будет один. А тут: «Останови, пешком дойду!» Обидно. А я не приеду больше.

По имени не зову его. Просто – ребенок.

Да и где звать, кого? Некого.

«Называй его в разговоре с ней по имени – Ваня», – сказала мне мама.

Нет, не буду. Вернее, не могу. Когда ему был месяц – он был еще «малыш». А Ваней стал позже, без меня.

Да и от злости в переписке с Верой называю его – «ребенок», подчеркиваю отстраненность и обезличенность. Пусть знает, каково это – быть без сына.

Хотя злость тут ни при чем. Назвать по имени – значит сделать шаг к нему навстречу. Прижать к себе. Расколоть тот панцирь, благодаря которому ты можешь ходить, спать, работать. А для чего обнимать – если в руках пустота?

Я его Витей назвать хотел. Нравится это имя.

Дядя Витя тому виновник – всеобщий наш любимец. Даже если в разговоре упоминаем – улыбаемся сразу. Витя – значит лучистый, добрый, родной.

Когда в Успенку летом съезжались, мы – ребятишки – крутились вокруг него, не отходили. А в Туву к нам так и не наведался ни разу. Хотя чего тут ехать – меньше суток! Погружен в семью: дом, дети, теперь внуки. Я каждый раз напоминаю: «Мама очень ждет вас». «Сестренка, – вздыхает он. – Надо, конечно, собраться…» Домосед. А мог бы приезжать, как вот папа в Белоруссию, к своим – раз в год. Дарить тепло и радость. На всех хватит.

– Никакого Вити! – сказала она.

– Что? – не понял я.

– Тем более я уже знаю имя.

Про Витю я сказал ей накануне родов. Она сначала молчала долго, а потом уклончиво ответила, что ребенок сам назовет свое имя. Она имела в виду внешность.