Книга 210 дней назад, страница 20 – Ольга Дашкова

— Да, я знала твоего брата и приняла тебя занего, поэтому так себя вела. Я думала, ты просто не помнишь меня и то, что между нами было или просто не хочешь обо мне вспоминать, считая все ошибкой.

— Нет, что ты нет, я бы так никогда не поступил.

Две недели пролетели, как сон, который не хочется отпускать.

Сижу на диване в квартире Надежды, сжимая кружку с ромашковым чаем — ее любимым, как я узнал за эти дни. Аромат трав витает в воздухе, смешиваясь с ее запахом — цветочным, теплым, почти неуловимым, но въевшимся в мою память с первой встречи.

Из кухни доносится ее тихое напевание, и этот шелковистый голос заставляет мое сердце сжиматься. Я до сих пор не могу поверить, как быстро она стала частью моего мира, как ее присутствие превратилось в нечто необходимое, будто воздух.

Две недели назад, после того вечера и ночи, когда наши тела сказали больше, чем слова, Надежда рассказала правду. О Константине. О декабрьском вечере, о шампанском, о его глазах, полных тоски, о том, как она поддалась порыву, зная, что он женат.

О ребенке — его ребенке, ребенке моего брата.

Ее слова тогда были как удар, но в то же время как спасение. Мой мир рушился и собирался заново. Я не Константин. Не мой брат-близнец, как она сначала думала. Но правда, которую она рассказала, перевернула все.

Костя, мой брат, ушел, оставив не только боль, но и жизнь — ребенка, которого носит Надежда. Это ли не есть чудо?

Чай в кружке остывает, мысли кружатся, как снежинки в ту ночь, когда Костя погиб. Мы с ним были единым целым. Вместе гоняли мяч во дворе, засиживались над учебниками, вместе поступили в медицинский.

Но судьба развела нас: я выбрал гинекологию, а он — хирургию. Костя был звездой, его руки спасали жизни, его имя произносили с восхищением. Я гордился им, хоть и редко говорил это вслух.

Но в последний год между нами выросла стена. Я знал, что он несчастен с Марией, знал об их ссорах, но не подозревал, насколько глубоко это зашло. А потом — та командировка перед Новым годом.

Мария уговаривала его пойти на корпоратив, но он отказался. Я помню его звонок, его усталый голос: «Вернусь к празднику, Ром, не переживай». А потом — гололед, встречная полоса, звонок из больницы. И тишина, которая длилась месяцы.

Надежда выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. Волосы струятся по плечам, отливают рыжиной в утреннем свете, а голубой сарафан мягко обнимает ее фигуру, подчеркивая округлость живота.

Она улыбается, и эта улыбка — как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Мое сердце замирает.Она невероятная. Не похожа на тех, с кем я проводил вечера, не задумываясь о завтра.

Те женщины были красивы, но их красота была пустой, как витрина. Надежда — другая. Ее красота в ее глазах, в ее мягкости, в том, как она гладит живот, напевая малышу, в том, как она смотрит на меня, будто видит меня настоящего, без масок, которые я привык носить.

— Ты опять витаешь где-то, — говорит, садясь рядом. Голос легкий, но в нем сквозит тревога. — Все в порядке?

Киваю, ставлю кружку на стол и беру ее руку. Ее пальцы теплые, чуть дрожат, и я сжимаю их, чувствуя, как тепло разливается по груди. Я почти живу у нее.

Каждый вечер после работы приезжаю сюда, и она не прогоняет. Она готовит ужин, смеется над моими шутками, укрывает меня одеялом, когда я засыпаю, уткнувшись в ее плечо.