Книга Судьба в сугробе, страница 26 – Агата Вебер

Он сел в машину, захлопнул дверцу. Тишина во дворе стала абсолютной. И тут же в моей руке вздрогнул и загудел телефон. Сообщение: «Выезжаю. Еще раз спасибо за всё. И за печенье отдельное спасибо».

Я сжала аппарат так, что на экране, казалось, должны были пойти трещины. Нужно ответить. Что-то простое, ничего не значащее. «Береги себя. Дороги скользкие». Отправила. Без смайликов, без многоточий. Сухо. Как официальная справка. Так было безопасно.

Машина тронулась, оставив на идеальном белом снегу два черных, уродливых следа. Я не отрывалась от окна, пока задние фонари не превратились в две расплывчатые красные точки, а затем и вовсе не растаяли в белой дымке зимнего дня. В доме воцарилась тишина. Та самая, на которую он жаловался вчера вечером. Только теперь она была настоящей. Она висела в воздухе густым, почти осязаемым пологом, давила на уши, на грудную клетку. Казалось, даже часы на стене перестали тикать.

Мне нужно было бежать. Сейчас же. Я действовала на автомате, сгребаявещи в сумку с бешеной скоростью. Каждая мелочь в этой комнате — пыльная мягкая игрушка с детства, потрепанный томик стихов — теперь смотрела на меня как молчаливый свидетель моего позорного отступления. Я запихнула все внутрь, не разбирая, и почти выскочила из дома, захлопнув дверь. Мне казалось, я слышу, как в опустевших комнатах эхо — отголоски — нашего смеха. Но это, конечно, была просто игра воображения.

Дорога обратно в город стала пыткой. Я то и дело ловила себя на том, что глаза сами ищут в зеркале заднего вида знакомый силуэт. Конечно, его там не было. Только ослепительная белизна и чужие машины, несущиеся по своим важным делам. Включила радио — каждая песня казалась написана про нас. Про мимолетность, про зиму, про расставание. Я выключила. В тишине было не лучше, но хоть не так издевательски… Я вышла из машины. Воздух был холодным и острым. Я сделала несколько шагов по свежевыпавшему снегу, глубоко дыша. И тут нога, поехала. Я описала в воздухе нелепую дугу, похожую на падающую снежинку, и шлепнулась в пушистый, по-новогоднему глубокий сугроб.

И все. Это было последней каплей. Я не стала сразу вставать. Я сидела в этом сугробе, холодный снег забивался за воротник, а по щекам текли горячие, предательские слезы. Я плакала. Тихо, по-девичьи всхлипывая, вытирая лицо рукавом дубленки. Плакала от глупости ситуации, от собственной сентиментальности, от того, что все могло сложиться иначе, а я была слишком труслива, чтобы сказать хоть слово. От того, что Новый год уже почти на носу, а я сижу в сугробе одна, как брошенный ребенком снеговик.

Меня спасли дикие вопли соседского мальчишки, который выгуливал собаку и с интересом наблюдал за моим представлением. «Тетя, вы застряли?» — прокричал он. Пришлось вставать, отряхиваться и, краснея от стыда, брести обратно, в свое тихое, пустое царство.

Дома первым делом позвонила Кате, сестре.

— Я в городе. Приезжай, — сказала я голосом, в котором еще дрожали слезы.

— Что случилось? — мгновенно насторожилась она.

— Упала в сугроб. И плакала. Как идиотка.

Катя рассмеялась, но не зло, а как-то по-доброму, облегченно.

— Вот и славно. Держись, выдвигаюсь. Через час буду. Готовь чай, а лучше что покрепче.

Час. У меня был час, чтобы прийти в себя. Я приняла горячий душ, смывая с себя и холод, и следымалодушия. Надела самый уютный, толстый свитер. Решила приготовить ужин. Действия успокаивали. Я нарезала овощи для салата, грела на сковороде курицу. Запахи еды, привычные звуки кухни — все это понемногу возвращало меня к реальности. Глупая, конечно, история. Сейчас приедет Катя, мы все обсудим, посмеемся, и жизнь пойдет своим чередом. Без Дятловых. Без нелепых надежд.