Книга Абсолютная высота, страница 41 – Александра Полякова

– Это не болезнь, Леон, – устало сказала она. – Это я. И то, что происходит с тобой… это тоже не болезнь. Это ты. Настоящий. Тот, кого ты похоронил.

Он сжал кулаки, и Аня почувствовала, как в нём взрывается буря противоречий: ярость на эту правду, страх перед ней, и дикое, немое желание, чтобы она продолжала говорить, чтобы она разбирала его по косточкам, как он когда-то пытался разобрать её.

– Настоящий, – с горечью повторил он. – А кто он, этот «настоящий»? Мальчик, который боится? Мужчина, который не знает, что делать с этими… обрывками чувств, которые режут, как стекло? Я не умею с этим жить, Аня. Я умею делать деньги. Строить стены. Контролировать. А это… – он махнул рукой в пространство между ними, – это хаос. Ты внутри меня – это хаос. И я не знаю, ненавижу я его или это единственное, ради чего стоит дышать.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Аня понимала его лучше, чем кто-либо. Она жила в этом хаосе с того дня в горах. И теперь он, её ледяная тихая гавань, сам стал источником бури.

– Садись, – мягко сказала она. – Просто… посиди. Не пытайся ничего контролировать. Не блокируй. Позволь мне… привыкнуть.

Он послушался, опустившись на диван у окна, как бы на самый его край. Аня села в другом конце комнаты, в глубоком кресле. Они молчали. Он сидел, уставившись в пол, стараясь дышать ровно. Она закрыла глаза и позволила его эмоциональному полю омывать её.

Это была агония. Но агония другого рода. Не хаотичная и чужеродная, как от толпы. Это была агония узнавания. Она чувствовала его борьбу, его растерянность, его стыд за эту растерянность, его гнев на собственную слабость, и под всем – тот самый тёплый, липкий, невыносимый поток того, что она всё ещё боялась назвать. Это было как слушать, как кто-то настраивает расстроенный, но могущественный инструмент прямо у тебя в черепе.

Прошло полчаса. Пот выступил у неё на лбу. Но когда она открыла глаза, то увидела, что и он мокрый от напряжения.

– Достаточно, – сказала она хрипло. – На сегодня достаточно.

Он кивнул, немедленно встал. Его эмоции, как по щелчку, снова ушли вглубь, приглушились, но не исчезли полностью. Теперь в его поле было фоновое, непрерывное жужжание, как от работающего трансформатора.

– Я пришлю тебе расписание, – сказал он уже более деловым тоном, двигаясь к лифту. – Когда я буду здесь. Чтобы ты могла… подготовиться. Или избежать меня.

– Леон, – остановила она его. – Ты не обязан…

– Я обязан! – перебил он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость. Он обернулся, и его лицо было искажено страданием. – Я обязан всё контролировать! Это всё, что я умею! И сейчас единственное, что я могу контролировать – это количество боли, которое причиняю тебе! Так позволь мне делать это хоть как-то!

Он резко повернулся, вошёл в лифт, и двери закрылись, увозя его прочь.

Аня осталась одна в титановой тишине пентхауса. Но тишины больше не было. Теперь в ней навсегда жило эхо его голоса, его борьбы, его пробудившихся чувств. Он дал ей убежище от мира. И сам стал для неё самым невыносимым, самым необходимым и самым разрушительным элементом этого мира.

Она подошла к окну, прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то там, внизу, в своём офисе или в другой такой же безупречной квартире, он мучился, пытаясь загнать джинна обратно в бутылку. И не мог. Потому что джинном была она. А бутылкой – он сам.