Книга Абсолютная высота, страница 43 – Александра Полякова

Он ахнул, коротко и беззвучно. – Это стыд, – прошептал он. – И вина. За то, что щиплю тебя даже взглядом.

– А ещё любопытство, – добавила она, открыв глаза. – Острое, как игла. Ты пытаешься понять, из чего я сделана. Чтобы предсказать. Чтобы контролировать.

– Я не хочу тебя контролировать, – быстро сказал он, но это была ложь, и он знал это, и она чувствовала привкус этой лжи – горький, металлический.

– Хочешь, – мягко поправила она. – Потому что боишься того, что не можешь контролировать в себе, когда ты рядом со мной.

Он отвернулся, его плечи напряглись. Волна его разочарования в себе, смешанного с яростью на её проницательность, ударила в Аню, заставив сжаться желудок. Она втянула воздух.

– Прекрати, – сказала она, но не как приказ, а как просьбу.

– Что? – он обернулся, его глаза блестели.

– Злиться на себя. Это больнее, чем твой гнев на меня.

Он замер, поражённый. Его гнев испарился, сменившись изумлением, а затем – новой, ещё более невыносимой волной. Нежности. Это было так жестоко неожиданно и так интенсивно, что у Ани вырвался стон. Это была не мягкая, тёплая эмоция. Это была острая, режущая нежность, рождённая из понимания её боли, из признания её силы, из беспомощного желания защитить её даже от самого себя. Она была похожа на луч лазера, прожигающий ткань её души.

– Боже, Аня, прости, – он сделал шаг назад, будто физически отталкивая от неё эту эмоцию. Его лицо было искажено мучением. – Я не могу… Я не знаю, как это выключать.

– Не выключай, – сквозь зубы прошептала она, сжимая подлокотники дивана. Слёзы текли по её лицу, но она не могла сказать, чьи они – его отчаяния или её переполненности. – Позволь мне… привыкнуть и к этому.

Это стало их новой, мучительной нормой. Он приходил, и они спускались в ад его пробуждающейся души. Он приносил с собой не пустоту, а целый бурлящий океан, в котором тонули обломки его старого «я»: вспышки детской радости при виде птицы за окном, мгновенно затопляемые цунами взрослого стыда за эту радость; глухая, ноющая тоска по родителям, которую он тут же пытался задавить холодным расчётом; и всё время, как басовая нота – тот самый голод. Голод по ней. По её присутствию, по её пониманию, по её… боли, которая была единственным доказательством, что всё это реально.

Аня стала его живой картой сокровищ, его зеркалом, его исповедницей и мученицей. Она называла ему его эмоции, давала им имена, и он смотрел на неё с благоговейным ужасом, как первобытный человек на шамана, вызывающего духов.

Однажды вечером, после особенно тяжелой «сессии», когда он в ярости от собственной слабости разбил дорогой, но безликий хрустальный стакан о каменный пол камина (всплеск ярости ударил Аню в лицо, как удар хлыста), он рухнул на колени среди осколков, опустив голову.

– Я уничтожаю тебя, – его голос был раздавленным. – Каждый день. Я вхожу в эту дверь и начинаю свою пытку, и ты принимаешь её, потому что у тебя нет выбора. Я стал для тебя самым страшным кошмаром, которого ты пыталась избежать, нанимаясь пилотом.

Аня сидела, прижавшись в угол дивана, обнимая себя. Она чувствовала осколки стекла в его ладонях (фантомные уколы в её собственных), его отчаяние (тяжёлый свинец в животе), его любовь (ту самую, режущую нежность, которая сейчас оборачивалась ножом против неё самой).