Книга Абсолютная высота, страница 50 – Александра Полякова

Аня почувствовала всё. Каждую клетку его губ – тепло, которое он так редко позволял себе. Лёгкую дрожь, которую он подавлял всей волей. И под этим – океан любви, такой огромной, такой искренней, что она едва не захлебнулась. Это была не страсть. Это была исповедь без слов и без надежды.

Вкус его поцелуя был горьким – вкус прощания, вкус вины, вкус жертвы. Он целовал её так, будто запечатывал в ней всё, что не мог сказать: «Я люблю тебя так сильно, что должен уйти. Прости меня за то, что я был твоим самым страшным ядом. Прости, что я так и не смог быть твоим спасением.»

Она не ответила на поцелуй. Не смогла. Только стояла, чувствуя, как слёзы текут по щекам – горячие, солёные, падающие на их соединённые губы. Её руки бессильно висели, потому что если она обнимет его сейчас – не отпустит никогда. А отпустить было единственным способом любить его по-настоящему.

Он отстранился первым. Медленно. На миллиметр. Потом ещё. Его губы последний раз коснулись уголка её рта – лёгкое, почти незаметное движение, как прощание бабочки.

И отступил.

Он посмотрел на неё – долго, невыносимо долго – и в его взгляде было всё: любовь, боль, вина, решимость.

– Я люблю тебя, – сказал он, и каждое слово было отчеканено из самого чистого, самого страшного чувства, которое она когда-либо в нём ощущала. – Больше, чем свою жизнь. Больше, чем свою пустоту. И поэтому я отпускаю тебя. Я дарю тебе тишину. Настоящую. Ту, в которой не будет эха моих шагов.

Он улыбнулся. Впервые по-настоящему, без горечи. Улыбкой того мальчика, который мог бы быть счастлив, если бы мир не разбил его вдребезги. Улыбкой человека, нашедшего единственно верный, невозможный выход.

– Живи, Аня, – прошептал он. – Просто живи.

И он отступил на шаг.

Не вперёд, в пропасть. Нет. Он отступил на шаг назад, от края, на безопасный бетон площадки.

Но в тот же миг, Аня, через их связь, почувствовала нечто иное. Не физическое движение. Внутренний шаг. Глубокий, окончательный, бесповоротный уход. Он не свесился с обрыва. Он свернул себя. Ту часть, которая любила её, которая мучилась, которая чувствовала. Он сознательно, с нечеловеческой силой воли, загнал всё это обратно в ту ледяную скорлупу, из которой она его когда-то вытащила. Он не убил себя физически, а убил в себе всё, что могло причинять ей боль. Он вернулся в свою пустоту. Добровольно. Навсегда.

Для Ани это было равноценно падению в пропасть. Потому что в тот миг, когда он это сделал, связь порвалась.

Не ослабла. Не притупилась. Исчезла.

Один миг – и бушующее, живое, мучительное море его присутствия, к которому она привыкла, с которым срослась, которое было её адом и её раем, – испарилось. Осталась только… тишина. Не та, что была в пентхаусе. Абсолютная, мёртвая, вселенская тишина. Как будто у неё внезапно ампутировали половину души.

Он стоял перед ней, всё тот же красивый, безупречный Леон Брандт. Но его глаза… его глаза снова стали теми, какими она увидела их в первый раз в ангаре. Стеклянными. Пустыми. Бездонными и ничего не отражающими. В них не было ни любви, ни боли, ни её отражения. Только ровный, холодный лёд.

– Прощай, фрау Морель, – сказал он ровным, бесцветным голосом, который она слышала в самолёте в их первый полёт. Он повернулся и пошёл прочь, к зданию фуникулёра, его шаги были твёрдыми и безразличными.