Книга Осколки вечности, страница 11 – Ульяна Мазур

Я опускаю взгляд. И вижу на полу след — отпечаток мужского ботинка. Снежный, тающий.

Ночь сползает на город, как бархатная завеса. Раппенгард засыпает медленно — окна гаснут одно за другим, отражаясь в замёрзших каналах, и только ветер шепчет по мостам старые молитвы. Я возвращаюсь домой поздно. В тусклом свете фонаря мои пуанты выглядят окровавленными, просто ленты порвались, но всё равно будто намёк.

Мачеха дремлет в кресле, остывший чай на подлокотнике, огонь в камине догорает. Я тихо поднимаюсь наверх, стараясь не разбудить никого. В комнате холодно. Снег подступает к окнам, как будто пытается войти.

Я бросаю взгляд на зеркало — трещина сталаглубже. Теперь она тянется от угла к углу, точно рубец. На подоконнике тонкий слой инея. И в нём… цветок.

Роза.

Не бумажная, не живая — вылепленная из льда.

Каждый лепесток прозрачен, как хрусталь, а в центре капля чего-то тёмного, похожего на кровь, замершая навеки.

Я подхожу ближе. От неё идёт холод, как от дыхания подземного ветра. На стекле едва видимый отпечаток ладони. Мужской.

Снаружи тихо. Только где-то внизу, под домом, звучит музыка.

Вальс. Тот самый.

Вальс Снов.

Я открываю окно и ветер врывается в комнату. Снежинки кружатся, вплетаются в волосы, касаются кожи. И вдруг шаги. На лестнице. Медленные, ровные.

— Кто здесь? — шепчу.

Ответа нет. Только звук музыки, усиливающийся с каждым мгновением, пока не кажется, будто вся комната это сцена.

Я поворачиваюсь к зеркалу. И вижу его.

Он стоит в отражении — в белом мундире, волосы темнее ночи, глаза, как лёд, подсвеченный изнутри. На лице та же трещина, проходящая от скулы к губам, и в ней сияет тонкий свет, будто от звезды.

Он поднимает руку. Касается зеркала с той стороны. Я не двигаюсь.

Холод от стекла проникает в пальцы, сердце колотится в груди, и вдруг кажется, что мир дрогнул. На секунду наши ладони совпадают через границу отражения. И где-то за гранью слышится шёпот, тихий, как дыхание:

Ты уже танцуешь, Элианна.

Я отдёргиваю руку. Свет гаснет. Зеркало снова просто стекло. Но роза из инея всё ещё лежит на подоконнике. Только теперь на её лепестках тает снег в форме тонкого, изогнутого ключа.

«В каждом осколке разбитого сердца можно рассмотреть лицо того, кто его разбил.»

Ночи в Раппенгарде становятся всё тише. Неестественно тише как будто город сам затаил дыхание. Снег больше не падает мягко — он шипит, когда касается земли, словно живое существо, которому больно прикасаться к миру.

В доме Вирденов холод, который не уходит даже при огне. Шаги слышны каждую ночь. Медленные, равномерные, будто кто-то бродит по коридорам между стенами. Слуги говорят шёпотом, а утром всё чаще уходят. Сначала кухарка, потом камеристка. Теперь осталась только старая Нора, та, что молится на каждом углу и крестит зеркало, когда я прохожу мимо.

Но отец… отец делает вид, что ничего не происходит.

— Не поддавайся страху, Элианна, — говорит он, снимая перчатки у камина. — Старые дома шумят. Это просто ветер.

Его голос усталый, глухой. Он избегает взгляда матери. А мать бледная, как первый снег, лежит в постели с начала зимы. Каждый день одно и то же: дрожь, жар, потом снова холод. Врачи называют это «синдромом стеклянных лёгких». Они говорят, что кровь её густеет, дыхание становится тяжелее, как будто лёгкие покрываются инеем изнутри. Мачеха называет это наследием рода Вирден.