Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 106 – Ната Лакомка

– Окончательно и бесповоротно, – заверила я его. – Пойдём к тебе. Ты ведь не в адвокатской конторе живёшь? Дом-то у тебя есть? А в доме – кровать?..

Договорить я не успела, потому что Марино набросился на меня с поцелуями. С дикими, бесстыдными, умопомрачительными поцелуями.

Месяц спрятался в тучи.

Будто ему стало стыдно подглядывать за нами.

Мне тоже должно было быть стыдно. За то, что я делала.

Я даже не заметила, в каком доме живёт Марино, даже не посмотрела, какая здесь обстановка, даже не спросила– один он живёт или нет. Не говоря о том, что надо было остановиться или хотя бы притормозить, соглашаясь на любовь без предохранения, и что хорошо было хотя бы ополоснуться перед тем, как лечь в постель – после дня готовки на улице и ночи в тюрьме, и ещё одного дня в судебном зале.

Но всё это сейчас казалось таким неважным.

Важны были только губы самого прекрасного мужчины на свете, когда он целовал меня. Впрочем – нет. Не только губы. Важны были и руки, которые он пустил в дело сразу же, едва мы переступили через порог, и за нами закрылась дверь.

Сначала мы честно пытались куда-то идти, но постоянно натыкались то на косяки, то на мебель, а потом я попросту остановилась и начала раздевать Марино – посреди комнаты, при желтоватом свете месяца.

Потому что самым важным для меня сейчас был этот человек – весь, целиком, без остатка. Человек, которого я, наконец-то, получила в своё полное и безоговорочное владение. Вернее, я получила его, а он получил меня…

Мы раздевали друг друга, путаясь в одежде, смеялись и тут же забывали о смехе, снова начиная целоваться.

Когда Марино остался без нижней рубашки, я оторвалась от его губ и прошлась поцелуями по его шее, спустилась к груди, наслаждаясь его то ли вздохами, то ли стонами… Что-то со мной случилось в эту ночь, потому что я совершенно забыла, что мы с ним из разных миров, что он младше меня на пять лет и одновременно старше на шесть веков, и что в его мире женская любовь чаще всего заканчивается очень печально.

Но для меня не было двадцать первого века, не было пятнадцатого, а был только он – мой Марино. Только мой. Целиком и полностью мой.

И сейчас было немного смешно вспоминать, как я вздыхала после поцелуя в сундуке или нашего объяснения ночью в саду. Раньше это казалось головокружительным романтическим безумством, но только теперь я поняла, что такое – настоящее безумство.

Когда с моего героя свалились на пол штаны, я тоже куда-то повалилась – спиной на твёрдую, широкую поверхность, которую остатками здравого разума определила, как стол. Что-то упало, кажется, даже разбилось, но ни я, ни Марино не обратили на это внимания.

При свете месяца я видела только стройный мужской силуэт и непокорную копну кудрявых волос. Ещё я видела свои голые колени, широко разведённые, и успела удивиться –когда это я успела снять юбку и бельё заодно.

Марино наклонился ко мне, схватил за плечи, опалил щёку горячим дыханием, а потом всё произошло – быстро, вдохновенно… И стало ясно, что мы подходим друг другу, как… как… Идеально подходим, вобщем…

И в который раз я поняла, что ничего не знала об этой жизни. Ничего не знала о любви, ничего не знала о наслаждении. Потому что теперь это было, как песня. Как стихи, которые читаешь под музыку.

Хотя стихов, конечно же, никто не читал. Даже я мысленно не читала.