Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 47 – Ната Лакомка

Справлюсь ли я?.. Правильно ли я сделала, что прогнала прославленного врача? Надо вызвать другого… А если он ещё тупее, чем этот Сеттала?..

Ах, Марино, Марино…

Я взяла адвоката за руку, наклонилась, прижимаясь к его пальцам губами. Только бы поправился. Только бы…

Его рука шевельнулась, и вдруг он погладил меня – прямо по нижней губе, большим пальцем…

– Марино! – я так обрадовалась, что чуть точно не сошла с ума. – Пришёл в себя? Как ты? Хочешь пить?

– Как тут можно было не прийти в себя, – он слабо улыбнулся, – когда синьора Фиоре так горячо меня защищала…

– Ага, я тебе жизнь спасла, так и знай, – мне захотелось посмеяться оттого, что он открыл глаза, что смотрит на меня, что улыбается. – Давай-ка ты попьёшь… Когда болеешь, надо много пить…

Я хотела взять кружку с лимонадом, но Марино удержал меня.

– Принеси мне бумагу, перо и чернила, – сказал он, поглаживая мою ладонь нежными, ласковыми движениями.

– Зачем? – сразу насторожилась я. – Хочешь… кому-то написать?

– Хочу написать завещание, – сказал он. – Чтобы всё, что у меня есть, досталось тебе.

На мгновение я задохнулась, когда это услышала.

Завещание!..

Умирать он собрался!..

– Послушайте-ка, синьор! – от возмущения, от страха, от нахлынувшей нежности и, одновременно, гнева, я снова заговорила с ним на «вы». – Вот эти дурацкие мысли вам надо забыть! Какое завещание?! Чтобы меня потом казнили без суда и следствия? Скажут, что я обольстила молоденького адвокатика, заставила его переписать всё имущество, а потом прикончила? Как своего мужа?.. Вы этого хотите для меня?

Брови его жалостливо изломились, и он захлопал ресницами. Видно, не просчитал такой вариант, и теперь усиленно его обдумывал.

– Мариночка, – я смягчила тон и потрепала его по щеке, как несмышлёного ребёнка, – я не позволю тебе умереть от банальной простуды. Постельный режим, лекарства, лёгкое и сытное питание – вот что тебе нужно. И поменьше дурных мыслей, побольше позитива. Тебе ещё десять сыновей строгать, если не забыл.

Кажется, он засмеялся.

Кажется – потому что он закрыл лицо ладонью.

– Всё, прекращаем хандрить, – сказала я, подтыкая на нём одеяло, – слушаемся меня и больше не совершаем глупостей.

– Глупостей? – переспросил он, глядя на меня сквозь пальцы.

– Не пытайся произвести впечатления на женщин, обливаясь колодезной водой, – пояснила я, взяла кружку с лимонадом и подала своему больному, помогая ему устроиться поудобнее на подушках.

Он жадно напился, а потом поинтересовался, лихорадочно блестя глазами:

– Но ведь произвёл же?

Я только покачала головой и дёрнула его за чёрные вихры.

Несколько дней я занималась только Марино. Кормила его куриным бульоном с сухариками, пюре из цветной капусты и молока, пышным «детсадовским» омлетом, который больной поглощал с особым удовольствием.

Ещё я делала ему ингаляции мятой над тазиком с кипятком, парила ноги и припомнила ещё с десяток бабушкиных средств, как вылечить простуду.

Температура упала в первый же день, и аппетит у больного был завидным, но ни он, ни я словно по молчаливому сговору не останавливали лечение.

Все работы по варенью взяла на себя Ветрувия, за что я была очень ей благодарна. Ведь теперь мы с Мариино проводили всё время вместе. Болтали ни о чём и обо всём, и я позволила себе забыть о морали, о предстоящей свадьбе, о миланском аудиторе, который так и не съехал с виллы, но и не маячил перед глазами – слонялся по дому бесшумно, как тень. Время от времени я встречала его на лестнице или во дворе. Мы не заговаривали, ограничивались лёгким кивком, и я спешила по своим делам.