Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 85 – Ната Лакомка

– А что тут думать-то, синьор? – ничуть не смутился Огрызок. – И так всё ясно. Это за вас Апо, что ли вышла? Вы поэтому ему тогда в морду дали? Понимаю – жена, красотка, всё такое… Но вы поосторожнее, когда она вам суп в чашку наливает. И ножи прячьте, мало ли что.

– Что за бред вы несёте! – снова не выдержала я.

– Тише! – снова предостерёг меня Марино, только я молчать уже не могла.

– Ваш Сальваторе на меня напал! Прямо на площади! – выпалила я. – Синьор Марини меня защитил!.. И он мне не муж!..

– Слушай, Апо, – перебил меня Беппо Огрызок. – Я тебя не осуждаю. Ну сбежала ты – и сбежала. Не такая уж ты и актриса была, чтобы сожалеть. Но зачем же было в Сальваторе железного червяка загонять? У нас сейчас вся пьеса кувырком. Кто Доктора играть будет?

Шум поднялся такой, что слова Беппо Огрызка уже невозможно было расслышать.

Зато расслышали судью, который замолотил в гонг и заорал, перекрикивая всех:

– До выяснения всех обстоятельств синьора Фиоре отправится в тюрьму! Уведите её!

Тюрьма оказалась точно такой, какой я видела в фильмах про средневековье. Каменное мрачное здание с маленькими окошками, через которые могла пролезть только кошка, освещается изнутри парой факелов в коридорах, камеры – просто ниши в стенах, отделённые от коридора толстыми металлическими решётками.

В одну из таких ниш меня завели двое надзирателей, закрыли за мной решётку и начали возиться с замком, который не желал закрываться.

– Надо было смазать, – проворчал один из них.

Второй обругал ключ.

Пока мы шли по коридору, я заметила, что тюрьма почти пустая. Были заняты только три камеры. Заключённые уже спали, но когда появились надзиратели, топая и лязгая пиками по камням пола, мужчины проснулись и подошли к решёткам, чтобы посмотреть, кого ведут.

При виде меня они очень оживились, и теперь наперебой спрашивали, кто я такая и за что меня сюда отправили.

– Вдова Фиоре, кондитерша, – степенно рассказал один из надзирателей. – Подозревают, что отравила мужа и всю семью в придачу.

– Неправда! – сказала я.

Мой голос эхом пронёсся по коридору, и заключённые ненадолго замолчали, а потом один из них сказал:

– Молодая!

Второй, чья камера была ближе к входу, отозвался:

– И красотка! Я видел! Она чистенькая, как гусыня! – и заорал, стукая по решётке. – Эй, команданте! Двадцать сольди за два часа душевных бесед!

Господи, какие тут ещё у них душевные беседы?

Пока надзиратели стояли возле моей камеры, и было светло от фонаря, я огляделась. Везде камень, маленькое окошко почти под потолком – не сбежишь. Кровати нет, только маленькая низкая скамейка, на которой даже не уляжешься. В одном углу брошена охапка несвежей соломы, в другом – дырка в полу. Туалет без удобств и на всеобщее обозрение. Я поёжилась, хотя тут было совсем не холодно, а даже почти жарко – каменные стены ещё не остыли после дневного зноя.

Хорошо хоть, что не воняло. То есть, не фиалками, конечно, пахло, но и нос затыкать не приходилось. Наверное, потому, что в тюрьме было не слишком много заключённых.

Пока я осматривалась, заключённые наперебой торговались с охранниками за душевные часы. Стоимость дошла уже до флорина, но надзиратель, возившийся с замком, только похохатывал.

– Слушай, Якопо! – не выдержал один из заключённых. – Ну ты сколькохочешь-то? Ты там королеву Испании, что ли засадил?