Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 87 – Ната Лакомка

Поймав себя на мысли, что я уже обращаюсь к себе чужим именем, я на всякий случай осмотрела скамейку, подняла её и помахала из стороны в сторону.

Так себе оружие, но сойдёт, если придётся защищаться по-настоящему.

Но моя сила – не в кулаках. Надо договориться, убедить… Ну не может быть такого, чтобы люди оказались настолько подонками!.. Я продавала им еду… Они называли меня ангелочком… Пели песню Фалько… Смеялись моим шуткам… А теперь…

Плакать я всё-таки не стала, хотя и очень хотелось.

Не время плакать.

Но то, что я попала по полной – было очевидно. А ведь Марино предупреждал…

Марино. Сделает ли он что-то? Сможет ли? Захочет ли? Да, он защищал меня на суде. Но не стал отбивать у стражников, когда меня потащили в тюрьму. А ведь мог бы… И маэстро Зино бы помог… Наверное… Хотя… Кто осмелится пойти против доверенного лица герцога Миланского?

А Медовый Кот прекрасно подготовился. И сговорился с Барбьерри. Может, он и научил Козиму, как изобразить отравление и подставить меня.

В то, что Козима, действительно, отравилась, я не верила ни секунды.

Время тянулось медленно, часов не было, и я не знала, когда наступит полночь.Поэтому вздрагивала от любого шума.

Но вот входная дверь снова лязгнула, и притихнувшие было заключённые оживились и снова заорали наперебой:

– Ну, наконец-то, Якопо! Мы уже заждались!..

И тут они дружно замолчали. Просто заткнулись все разом.

Но шаги по коридору раздавались, и они были всё ближе, ближе…

Затаив дыхание, я встала поближе к лавочке. Сейчас они появятся, эти негодяи. Я сразу предложу тысячу. Предложу и две. Да и пять предложу! Может, за пять мне ещё и побег устроят?

– Прошу, синьор, – чинно произнёс надзиратель, открывая мою камеру.

– Благодарю, Якопо, – раздалось в ответ, и в полосу света вошёл Марино Марини.

Меня разом оставили все силы. Только что я была готова торговаться, обороняться или хоть что-то там делать, а сейчас просто стояла, уронив руки, и смотрела. Смотрела, как Марино заходит в мою камеру, а следом за ним идёт секретарь Пеппино и тащит свёрнутую перину, одеяло и корзинку, накрытую чистой тканью. Из-под ткани высовывалось горлышко бутылки, запечатанной воском, и ещё пахло свежим хлебом.

Лицо у Пеппино было недовольным, но он молча поставил корзину, положил перину и одеяло, и вышел. А Марино остался.

– Всего доброго, синьор, – пробормотал надзиратель, запирая замок на решётке.

Он не поднимал головы и старательно прятал глаза.

– Тебе должно быть стыдно, Якопо, – сказал Марино строго, как учитель, отчитывающий провинившегося ученика, потом повысил голос и добавил: – И вам всем тоже должно быть стыдно. Особенно тебе, Ленардо!

В тюрьме стало тихо-тихо, только гремели ключи на связке у тюремщика, и Пеппино сопел.

– Это Марино Марини? – спросил дрогнувшим голосом заключённый с того конца коридора, которому не было видно, кто заходит в тюрьму.

– Это он, – подтвердил мой адвокат и кивнул мне, подбадривая. – Всем доброй ночи, синьоры. Я очень надеюсь на ваше благородство и благоразумие.

Ему тоже пожелали доброй ночи – виновато бормоча. Надзиратель и Пеппино ушли, а я так и стояла посреди камеры, глядя, как Марино расстилает прямо на полу перину, раскладывает одеяло и достаёт из корзины бутылку вина, фляжку с водой, хлеб и сыр, и ещё – мешочек со свечами.