Книга Пробуждение Оракула, страница 16 – Катерина Пламенная

Он приехал ровно через тридцать минут. Звонок в домофон прозвучал для нее громче пожарного набата. Открыв дверь, она застала его на пороге с двумя плотнымипластиковыми пакетами в одной руке и... большим глиняным горшком с цветущими белыми гиацинтами в другой. Зрелище было настолько неожиданным и диссонирующим с его суровым обликом, что она на секунду онемела.

— Это... зачем? — растерянно выдохнула она, пропуская его в прихожую.

— Чтобы пахло весной, — просто сказал он, передавая ей пакеты с продуктами и занося цветок в квартиру. — А то у вас здесь пахнет одиночеством. И пылью.

Она замерла на пороге, пораженная не столько самим подарком, сколько хирургической точностью его формулировки. Да, в ее квартире и правда пахло одиночеством. Пахло затхлостью запертых комнат, старой бумагой с чертежей, пылью на забытых на полках сувенирах и несбывшимися надеждами, которые, казалось, имели свой, горьковатый аромат.

Он разулся без напоминания, аккуратно поставив тяжелые ботинки у стены, и встал в одних толстых носках на паркет, выжидающе глядя на нее, пока она отнесла продукты на кухню. Он был в своей привычной темной водолазке и камуфляжных штанах, словно только что вернулся с занятий.

— Можно посмотреть? — он кивнул на ее забинтованное запястье.

Она молча протянула ему руку. Он осторожно взял ее, снова теми самыми мозолистыми, шершавыми, но удивительно аккуратными и уверенными пальцами. Его прикосновение было прохладным и сухим, профессиональным. Он внимательно осмотрел многоцветный синяк, слегка, почти безболезненно нажал в нескольких местах, проверяя, нет ли остаточной отечности или острой боли.

— Заживает, — заключил он, как врач, ставящий диагноз. — Повязку еще дня три поносите, для фиксации. Но двигать уже можно.

— Вы случайно не дипломированный травматолог? — попыталась она пошутить, чтобы разрядить свое смущение.

— Как человек, который видел за свою жизнь больше ушибов и ссадин, чем любой травматолог в городской поликлинике, — ответил он совершенно серьезно, без тени улыбки. Потом его взгляд скользнул вниз, на ее колено, тоже прикрытое повязкой. — С ним тоже все в порядке? Не беспокоит?

— Да, просто царапина заживает. Неудобно, но терпимо.

Он кивнул и, отпустив ее руку, отошел на шаг назад, словно давая ей пространство для маневра, не желая ее стеснять. Неловкая пауза повисла в воздухе. Анна отчаянно соображала, что делать дальше. Этикет предписывал предложить чай, но мысль о том, чтобыделать это одной рукой, ковыляя по кухне под его спокойным, всевидящим и, как ей казалось, оценивающим взглядом, смущала ее до краски на щеках.

— Садитесь, пожалуйста, — наконец выдавила она, указывая на дверь в гостиную. — Я сейчас... чай заварю.

— Я сам, — заявил он, как нечто само собой разумеющееся. — Где у вас чай, заварка, чашки?

Она, немного ошеломленная, показала ему полки, и он, без лишних вопросов и суеты, принялся за дело. Он двигался по ее кухне с той же экономичной, выверенной эффективностью, с какой водил машину и осматривал ее руку. Ни одного лишнего движения, ни секунды промедления. Поставил чайник, нашел две простые керамические чашки, без колебаний определил, где хранится ее любимый крупнолистовой чай, и насыпал заварку в небольшой фарфоровый чайничек. Она сидела за кухонным столом и смотрела на его широкую спину, на то, как играют мышцы под темной тканью водолазки. Это зрелище было настолько сюрреалистичным, что она потихоньку начала щипать себя под столом. Незнакомый мужчина, военный, суровый и молчаливый, как скала, заваривает ей чай на ее же кухне, в ее одинокой квартире, где до этого бывал только Артем, да и тот предпочитал, чтобы чай ему подавали.