Книга Пробуждение Оракула, страница 20 – Катерина Пламенная

Он привозил ее к себе на загородный учебный полигон — конечно, на разрешенную для посещения территорию, — и они часами гуляли по зимнемулесу. Он показывал ей следы зайцев и лис, учил определять стороны света по коре деревьев и муравейникам, разводить костер в сырую погоду. В его присутствии дикий, незнакомый и пугающий мир природы становился понятным, логичным и управляемым. Она начала понимать его язык.

Однажды, когда они сидели на бревнах у уже почти догоревшего костра, и она мелко дрожала от пронизывающего влажного холода, он молча, не глядя на нее, снял свой толстый, грубый вязаный свитер и натянул его ей на голову поверх ее куртки. Свитер был настолько огромным на ней, что закрывал ей бедра, и пах дымом, лесом и им — его простым, чистым, мужским запахом. И она утонула в этом свитере и в этом запахе, чувствуя себя в такой безопасности и под такой защитой, как никогда в жизни даже с Артемом в самые страстные моменты их отношений.

Он никогда не говорил о чувствах. Ни разу. Не произносил слов «нравится», «люблю», «дорогая». Но его забота, его внимание были абсолютными, почти отцовскими, но без оттенка снисхождения. Он помнил, что у нее аллергия на клубнику, и всегда проверял состав десертов в столовой. Он узнал, что она с детства панически боится собак после того, как в пять лет ее укусил соседский дворовый пес, и первое время, когда привозил ее на полигон, оставлял Рекса в вольере, а потом начал постепенно, под своим строгим контролем, знакомить их, учил ее правильным жестам и интонациям.

Однажды вечером они засиделись у нее в квартире, смотря какой-то старый, черно-белый голливудский фильм. Она, утомленная неделей, укрывшись тем самым его свитером, задремала на диване. Проснулась от того, что в комнате было совершенно темно, и только мерцающий экран телевизора отбрасывал на стены призрачные блики. Максим сидел в кресле напротив, но не смотрел на экран. Он смотрел на нее. И в его взгляде, в полумраке, не было ничего от сурового, невозмутимого военного. Там была какая-то бесконечная, тихая, почти трагическая нежность. И усталость. Глубокая, запрятанная на самое дно души усталость, как будто он нес на своих плечах тяжесть, невыносимую для простого смертного.

Увидев, что она проснулась, он не отвел взгляд, не смутился, не стал делать вид, что рассматривает что-то на полке за ней. — Я пойду, — тихо сказал он. — Выспитесь как следует.

В тот вечер, провожая его к двери, она на мгновение,повинуясь внезапному порыву, задержала его руку в своей. — Максим... Спасибо. За все. За все, что вы для меня делаете. Я... я этого не забуду.

Он наклонился, и его лицо на секунду оказалось совсем рядом. Он не поцеловал ее в губы. Он лишь на мгновение, легко, как пух, прижался губами к ее лбу. Это был не поцелуй-страсть. Это была печать. Тихое, молчаливое, но нерушимое обещание защиты и верности. — Спи. Завтра будет новый день.

После его ухода она подошла к окну. На улице снова шел снег, крупный и неторопливый, укутывая город в белый, безмолвный ковер. И она подумала, что, возможно, настоящее счастье — это не страсть, не огонь, не буря эмоций и не громкие, пафосные слова. Возможно, счастье — это тишина. Та самая тишина, что царила между ними. Тишина, в которой тебе не нужно ничего доказывать, ни перед кем раскрываться, играть роли. Тишина, в которой тебя принимают и, возможно, даже любят. Молча. Без слов. Только делами. Только присутствием.