Книга Пробуждение Оракула, страница 31 – Катерина Пламенная

Она подняла голову и уставилась в темноту кабинета, но не видела ничего. Ее взгляд зацепился за их общую фотографию в простой деревянной рамке на столе Максима. Они стояли обнявшись на берегу озера, она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с той самой, редкой, нежной улыбкой, которая заставляла ее верить, что она — самое любимое и счастливое существо на свете.

Ложь. Все, до последней секунды, было ложью. Его улыбка. Его поцелуи. Его забота. Его защита. Все было частью роли. Роли агента «Вулкана».

Из ее горла вырвался странный, сдавленный, животный звук, не то стон, не то предсмертный хрип. Она судорожно, с силой стала заталктвать бумаги обратно в папку, комкая их, запихнула ее в сейф и с размаху захлопнула дверцу. Код. Надо ввести код. Пальцы не слушались, дрожали, она несколько раз ошиблась, сердце бешено колотясь, прежде чем раздался желанный, финальный щелчок.

Она встала, пошатываясь, как пьяная, и вышла из кабинета. В коридоре она остановилась, прислонившись лбом к холодной, успокаивающейповерхности стены. Тело продолжало бить крупной дрожью. Внутри была пустота. Абсолютная, ледяная, космическая пустота. Как будто кто-то взял и выскоблил из нее все дочиста, выжег каленым железом. Все чувства, все воспоминания, всю любовь, всю веру.

Она прошла в спальню. Максим спал. Его лицо в лунном свете было спокойным, безмятежным, почти детским. Лицо человека, который знает, что все под контролем, что задание выполняется успешно. Лицо агента «Вулкана», довольного своей работой.

Она смотрела на него, и сначала не чувствовала ничего. Ничего, кроме оглушающего онемения и пустоты. А потом, медленно, как раскаленная лава, поднимающаяся из жерла вулкана, из самой глубины этой пустоты стало подниматься что-то другое. Что-то черное, обжигающее, ядовитое и безжалостное.

Боль. Такая чудовищная, вселенская, что казалось, ее физическое тело не выдержит, разорвется на тысячи окровавленных осколков.

Предательство. Глубочайшее, самое циничное и беспощадное предательство, какое только можно себе представить.

И ярость. Слепая, всепоглощающая, первобытная ярость, требовавшая разрушения, мести, крови.

Она сжала кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Она хотела закричать. Подойти, разбудить его и выкричать в это спокойное, лживое, бесчеловечное лицо все, что она о нем думает. Но ее горло было сжато тисками, и она не могла издать ни звука.

Вместо этого она медленно, как запрограммированный автомат, повернулась и вышла из спальни. Она прошла на кухню, села на стул у окна и уставилась в непроглядную темень за стеклом, в ту самую ночь, что когда-то привела его к ней.

Она просидела так несколько часов, не двигаясь. Дрожь постепенно прошла, сменилась странным, ледяным, абсолютным спокойствием. То самое спокойствие, которое наступает после самого страшного, когда дно достигнуто, падать больше некуда, и остается только одно — выживать.

Она думала. Вспоминала. Собирала пазл своей жизни заново, но теперь с новыми, ужасающими, шокирующими деталями. Все, абсолютно все встало на свои места. Его «случайное» появление. Его молчаливая, но настойчивая забота. Его готовность всегда быть рядом. Его странные, полные ужаса кошмары — не потому, что он видел реальные ужасы войны, а потому, что муки совести, остатки чего-то человеческого, все-таки пробивались черезего стальную, вышколенную выдержку? Нет, она не верила в его совесть. У машины, у инструмента, каким он был, не может быть совести.