Книга Пробуждение Оракула, страница 63 – Катерина Пламенная

Ветер злился за окном, не просто раскачивая голые, скрюченные ветки старых кленов, а яростно хлестая ими по стеклам, словно пытаясь прорваться внутрь, в искусственный рай их квартиры. Он завывал в водосточных трубах низким, зловещим басом, и этот звук сливался с нарастающей паникой в душе Анны. Она стояла на кухне, механически помешивая овощной суп для Егорки, и чувствовала, как это завывание становится саундтреком ее внутреннего состояния — хаотичного, порывистого, готового вот-вот сорваться в шторм.

С момента их первой тренировки в заброшенной оранжерее прошло три недели. Три недели жизни по лезвию бритвы. Ее успехи в контроле над даром были, но они давались ценой невероятного напряжения. Она научилась, сосредоточившись до головокружения, получать смутные, размытые ответы на простые, бытовые вопросы: «Успеет ли Егорка с прогулки до дождя?», «Найду ли я свободное такси на этом перекрестке?», «Придет ли Светлана на встречу вовремя?». Это стоило ей приступов мигрени и изматывающей усталости, будто она пробежала марафон, но уже не выбивало из колеи на весь день, не оставляло беспомощной и рыдающей. Она научилась скрывать эти мгновенные уходы в себя, прикрываясь задумчивым или слегка рассеянным видом, что вполне соответствовало образу творческой личности.

Но ее вторая, главная роль — роль идеальной жены Максима — давала все более опасные трещины. Он стал другим. Не просто бдительным, а гипервнимательным. Его опека, ранее ненавязчивая, стала удушающей. Он стал звонить ей по нескольку раз в день, не по делу, а просто «услышать голос», «узнать, как дела». Но за этой показной нежностью скрывался зонд разведчика. Его вопросы, всегда задаваемые мягко, с улыбкой, стали дотошными и детальными: «А что именно ты искала в той антикварной лавке на Петровке? Описывай!», «А кто еще был в кофейне, кроме тебя? Может, знакомые?», «А о чем вы так оживленно беседовали с той художницей, Еленой? Она, кажется, довольно замкнутая». Это не было грубым допросом. Это было тонкое, изощренное ввинчивание лезвия под ногти, попытка выудить малейшую нестыковку в ее легенде.

Он также стал физически более навязчивым. Его прикосновения участились — он постоянно брал ее за руку, поправлял прядь волос, обнимал за талию, проходя мимо. Егообъятия перед сном длились дольше, становясь не объятиями любящего мужа, а сковывающими движениями тюремщика, проверяющего, не пытается ли пленник вырваться. Он как будто пытался цементом своей лже-нежности заделать ту невидимую, но ощутимую трещину, что пролегла между ними. И от этого Анне было только хуже. Каждое его прикосновение жгло кожу, каждое ласковое слово отдавалось эхом лжи в ее ушах. Она отвечала ему тем же, но ее улыбки были все более натянутыми, похожими на оскал, а поцелуи — все более короткими и сухими, как ритуальное прикосновение.

Однажды вечером, укладывая Егорку и напевая ему колыбельную, она вдруг почувствовала на себе тяжелый, пристальный взгляд. Она обернулась. Он стоял в дверях детской, опираясь о косяк, и выражение его лица было странным и двойственным — в нем читалась и глубокая, неподдельная грусть, и каменная, неумолимая решимость.

— Мы бываем с тобой так редко, — тихо сказал он, и его голос прозвучал приглушенно, будто из другого измерения. — Как раньше. Помнишь, до Егора? Мы могли уехать на выходные просто так, никуда не торопясь. Может, повторим? В эти выходные? Только мы вдвоем? Мама уже согласилась посидеть с внуком.