Книга Уцелевшая для спустившихся с небес, страница 56 – Наташа Фаолини

Почему?

Он резко отпускает меня. Я падаю, ударяясь спиной о землю. Остро, болезненно.

Я кашляю, хватаю воздух ртом, почти рыдаю от внезапного возвращения жизни. А он стоит надо мной. Не двигается. Только смотрит.

Я поднимаю взгляд. Он всё ещё здесь. Стоит, возвышаясь надо мной, как скала. Не двигается. Его тело кажется выточенным из металла и мышц, но в этой неподвижности есть нечто... странное. Он не торопится уйти. Не добивает.

Я сижу, прижимая к себе лук, всё ещё пытаясь отдышаться, и не могу отвести глаз. Он смотрит на меня так, будто что-то ищет. Или что-то узнаёт. Не моргает, не шевелится. Просто смотрит. Слишком долго, чтобы это было просто оценивающее движение охотника.

Моё дыхание срывается. Я почти не дышу, будто любое движение может всё разрушить. Мы застыли — я внизу, он — выше меня на целую вселенную.

В этом взгляде — не ярость. Не безразличие. Там что-то другое. Я не могу это назвать. Но это пугаетсильнее, чем когти или сила.

Почему он не убил меня?

Он делает шаг вперёд.

Я замираю. Смотрю на него снизу в верх, не двигаясь, не дыша. Он словно изучает меня — так долго и внимательно, будто я важнее для него, чем сама цель его прибытия. Его рука медленно поднимается. Перчатка тянется к моей щеке.

Я чувствую, как кожа покрывается мурашками. Всё тело сжалось в ожидании боли — но её нет. Его ладонь не груба. Он не хватает, не стискивает. Просто касается кончиками пальцев моей кожи, как будто проверяет, реальна ли я.

Он ошарашен. Я чувствую это. Не ярость — удивление. Что-то сбитое, неуместное в этом холодном, чужом существе.

— Ты... - хрипло произносит он. Голос сквозь шлем искажается, но я слышу в нём нечто человеческое. Или почти человеческое.

Это не голос Каэля, хотя я и так знала, что это не он. Тогда почему не убивает меня? Это не Каэль. Совершенно точно не он, но подспудно этот иной почему-то кажется мне знакомым.

Краем глаза я замечаю движение — едва уловимое, почти незаметное. Из щели между развалинами за спиной иного медленно вылезает Димитрий. Мои глаза округляются от ужаса. Он что делает? Я чуть качаю головой, умоляюще, почти незаметно. Вернись. Не смей.

Но он не слушает. Он уже на ногах. Резкий. В глазах — мрачная решимость. Откуда-то из ремешков на поясе он вытаскивает нож.

— Нет... - выдыхаю я, но слишком тихо.

Он бросается вперёд. Быстро — по-человечески быстро. А я понимаю: этого недостаточно. Он двигается слишком медленно. Как будто в замедленной съёмке.

Всё моё существо кричит: «Остановись!» Но он уже летит навстречу пришельцу, и я вижу, как поднятая перчатка иного замирает в воздухе, сменяясь другим — угрожающим, хищным жестом.

Он перехватывает Димитрия в воздухе с такой лёгкостью, будто тот — не человек, а обрывок ткани. Одним движением — резким, без тени усилия — пришелец разворачивает его тело и отбрасывает в сторону, словно мусор.

Глухой, утробный грохот раздаётся, когда тело Димитрия врезается в бетонную стену. Это не просто удар — это хруст плоти о камень, звук, от которого кровь стынет в жилах. Он падает, как сломанная кукла, слабо зашевелившись в пыли.

Я срываюсь с места прежде, чем успеваю осознать, что делаю.

В одно движение удобнее хватаю лук, свободной рукой выдёргиваю стрелу из-заспины, и не думая, не дыша, выстреливаю. Выстрел — точный. Стрела входит в шею пришельца в том самом месте, где шлем не прикрывает плоть.