Книга Уцелевшая для спустившихся с небес, страница 57 – Наташа Фаолини

Он вздрагивает. Опускается на одно колено, сжимая рану. Его взгляд сквозь затемнённый визор пронзает меня — словно замедленный удар в грудь.

В этом взгляде нет ярости. Нет ненависти. Есть что-то такое, что обжигает изнутри еще сильнее — удивление, узнавание, растерянность. Он смотрит так, будто не верит, что я это сделала. Будто хочет спросить: почему? Почему ты — именно ты — стреляешь в меня?

По крайней мере, я чувствую на себе именно такой взгляд, хоть и не вижу его глаз.

И в эту долю секунды, пока он всё ещё держится на одном колене, я вижу, как его грудная клетка сотрясается.

А я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Потому что понимаю: я спасаю друга. Но убиваю того, кто... может быть, никогда не собирался меня тронуть. Он медленно оседает, тело его замирает. Отключается.

И я смотрю на это со странными чувствами под ребрами.

Ведь все равно, какими были его намерения, иные — убийцы. И они здесь только ради одного — истреблять, порабощать нас. Отбирать у нас все до последней крошки хлеба.

Зажмурившись, я отворачиваюсь от тела под своими ногами.

Вскакиваю и бегу к Димитрию. Он стонет, пытаясь подняться, но я помогаю ему встать, подставляя плечо. Он тяжёлый, раненый, но живой.

Может, у него сломано несколько костей, но что это значит в сравнении с сохраненной жизнью?

Прежде, чем тело странного пришельца, похожего на Каэля, скрывается за обломками, я последний раз поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Снова и снова прокручиваю все в голове…

Мы долго бежим через руины, пока наконец не находим место, куда иные не станут соваться.

Это старая библиотека, наполовину скрытая рухнувшей крышей и густо заросшая диким плющом.

Внутри прохладно и сухо. Стеллажи с книгами, покрытые слоями пыли и плесени, образуют уютные уголки, в которых можно спрятаться от посторонних глаз. Главное — не слишком шуметь, но мы с Димитрием привычные жить в тишине.

Мы быстро обустраиваемся.

Я стаскиваю несколько старых матрасов из подсобки, которая раньше, кажется, относилась не к библиотеке, а к мотелю, что находился в этом же здании, и создаю импровизированные кровати.

Димитрий тяжело переносит последствия столкновения с иным — у него жар, он постоянно кашляет и почти не встаёт с постели.

Каждый день я выхожу наружу за едой. Снаружи нахожу крапиву — густую, ярко-зелёную, удивительно живучую даже в этом разрушенном мире. Из неё я варю суп на огне, который мы осторожно разжигаем в старой металлической урне, чтобы дым не привлекал внимания.

Димитрий лежит на матрасе, укутанный одеялом, смотрит на меня мутными от болезни глазами и благодарно улыбается, когда я приношу горячий суп.

— Помнишь, — говорит он однажды тихо, — когда мы жили в поселении? Ты всегда ненавидела суп из крапивы.

Я невольно улыбаюсь, размешивая дымящуюся жидкость деревянной палкой. По правде сказать, я давно не испытывала никакой страсти к еде. Только набивала желудок хоть чем-то, чтобы не болел.

— А ты всегда говорил, что он полезный. Не думала, что когда-нибудь сама буду его готовить.

Он молчит, смотрит на меня долгим, странным взглядом.

Я чувствую его взгляд постоянно — он словно пытается что-то сказать, но каждый раз останавливается на полуслове. Я знаю, почему он так смотрит.

Знаю уже давно. Это было ясно всем, кроме него самого. Хотя, скорее всего, я ошибаюсь, потому что ему самому тоже уже давно все ясно.