Книга Уцелевшая для спустившихся с небес, страница 98 – Наташа Фаолини

Мир больше не стонет от боли, небо не дрожит, платформа молчит. В этой тишине точно способно родиться что-то новое.

Каэль кладёт руку мне на плечо.Его прикосновение — не как раньше, оно не пытается защитить, а разделяет мою боль и память о Димитрии.

С другой стороны — Тэрин. Он ничего не говорит, но его тень падает на меня, как будто он — крепость, уцелевшая в буре.

И я понимаю, что мы выжили. Мир выжил, о даже если я не знаю, каким он теперь станет — я знаю, с чего он начался.

Со свободы, вырванной ценой жизни.

И я шепчу — больше себе, чем остальному миру:

— Я запомню. Навсегда.

Когда огонь гаснет и на землю опускается долгожданная, болезненная тишина, я стою в пепельной тени рухнувшего узла, прижимая руки к груди, будто это поможет удержать сердце на месте.

Все вокруг будто замедляется — шаги, голоса, даже дыхание.

Мы победили, но нет ни одного человека или иного, кто бы чувствовал себя триумфатором.

Пепел ложится на плечи, как прощение и приговор одновременно.

Я прохожу мимо обломков, через скопление людей и заражённых иных, кто теперь, как и мы, не отделяет себя от других. У всех на лицах усталость, горечь, осознание: чтобы выжить — пришлось отдать больше, чем мы думали возможным.

И тут я вижу Даниру.

Она стоит в стороне, у стены уцелевшего здания. Измождённая, с потухшими глазами, как будто сама уже давно перестала верить в то, что этот день наступит, но рядом с ней — двое детей.

Хрупкие, в одежде на несколько размеров больше, держатся за её юбку, вжимаются в неё, будто весь мир всё ещё может рассыпаться.

Я не сразу её узнаю. Волосы потускнели, лицо осунулось. Но она всё так же держится прямо. Гордо. Молча.

— Ты ведь… — вырывается у меня почти шёпотом.

Да. Это она. Та, с кого всё началось. Та, кто — из страха, глупости или желания выжить — выдала меня коменданту. Когда всё было иначе. Когда я ещё была человеком вечность назад.

В груди что-то холодеет и сжимается.

На какой-то миг я хочу отвернуться. Уйти. Или сказать всё, что копилось. Все слова, которые не сказала тогда, когда меня сдали. Когда я думала, что умираю. Когда в меня вживили новую суть.

Но я смотрю на детей. Их щёки чуть округлились. В глазах — тень, но уже не голод. Они не вконец измождены. Видно, что кто-то о них позаботился. Видно, что Данира сражалась — по-своему.

Она смотрит на меня, но не просит прощения и не оправдывается.

Просто стоит — как человек, которому больно и который всё ещё защищает тех, кто у него остался.

Я чувствую, как в груди шевелится старое воспоминание, которое когда-то причиняло мне боль, как открытая рана. Но теперь… теперь оно просто есть, как обычный рубец.

Я делаю шаг ближе. Смотрю ей в глаза.

— Всё хорошо, — говорю тихо, не для толпы, только для неё. — Уже всё хорошо.

Она выдыхает. Неуверенно кивает и впервые я вижу, как её губы едва заметно дрожат.

Я не чувствуюненависти. Даже не гнева. Только… лёгкую, усталую грусть. Это было давно. В той жизни, где я боялась холода, где сердце билось только за выживание.

Сейчас — оно бьётся за всех.

И я иду дальше, сквозь пепел, сквозь свет нового рассвета.

Вскоре я стою в проёме разрушенной арки — бывшей опоры сторожевой вышки, с которой когда-то смотрела на вражеский крейсер. Теперь от него остался только след в небе, разорванная линия облаков.