Книга Уцелевшая для спустившихся с небес, страница 99 – Наташа Фаолини

Каэль рядом. Его рука — тёплая, живая, сильная. Он держит меня, будто знает: если отпустит, я снова растворюсь в ветре, как всё, что мы потеряли.

С другой стороны — Тэрин. Он почти не говорит, но я чувствую, как напряжён его профиль, как сдержан каждый вдох. Он следит за улицами, за дымом, за тем, что осталось.

Мы — в центре того, что уцелело. Или, может, в центре того, что осталось, чтобы начаться заново.

Это место не похоже больше ни на что знакомое. Вокруг нас — скелеты зданий, изъеденные огнем и взрывной волной, груды бетона, перемешанные с искореженным металлом и тем, что когда-то было чьей-то жизнью.

Первые два дня после атаки прошли как в тумане. Сначала — оглушительная скорбь, волна которой накрыла всех, кто стоял на ногах, скорбь по тем, кто не успел добежать до укрытий, чьи имена теперь шепчут вместе с молитвами или в давящей тишине.

Потом — оглушительная тишина другого рода, тишина выгорания, потому что все ужасно устали. Устали бояться, устали плакать, устали просто существовать на пределе.

А теперь… теперь начинается движение.

Не резкое, не уверенное, а медленное, мучительное, словно мир приходит в себя после тяжелой болезни. Кто-то, сгорбившись под невидимой тяжестью произошедшего, поднимает с земли первые камни и куски бетона, чтобы расчистить дорогу — не для транспорта, а просто для того, чтобы можно было пройти, увидеть, что там, за этой горой обломков.

Их руки в пыли, лица исцарапаны, но они делают это, монотонно, безмолвно.

Другие, с лицами, закрытыми от пыли и эмоций, выносят тех, кто не выжил — завернутых в покрывала, в то, что осталось от одежды. Каждый такой перенос — это еще один удар, еще одно напоминание о хрупкости всего. И где-то посреди этого медленного, тяжелого труда, глядя на небо, на разрушенные стены, на руки, поднимающие камни, кто-то тихо, почти шепотом, спрашивает:«А мы… мы правда выжили?»

И в этом вопросе не недоумение, а почтительное неверие в то, что среди этого апокалипсиса возможно дышать, возможно двигаться, возможно начинать собирать мир по крупицам.

Это движение — это не план, а инстинкт. Инстинкт жизни, цепляющейся за любую возможность начаться заново.

Я слышу, как Мика говорит детям, что теперь будет новая жизнь. Я подхожу, касаюсь её плеча.

— Мы построим её вместе.

И всё больше людей подходят к нам, но не с оружием, не с криками, а с вопросами:

— Что теперь?

— Мы остаёмся здесь?

— Можно ли начать сначала?

Я киваю.

— Не просто можно. Нужно.

Мы сидим в новом штабе — не в крепости из камня, не в бункере, защищенном метрами земли, а в сердце того, что осталось от школьного спортзала.

Ветер гуляет сквозь дыры в провалившейся крыше, но в этом есть своя, странная красота — сквозь эти провалы видно небо.

И что удивительно, окна, огромные, когда-то залитые солнцем, теперь чистые, словно кто-то в первые же часы, еще в шоке, машинально стер с них пыль разрушения.

Здесь пахнет старым деревом пола, влажной штукатуркой и чем-то неуловимым, похожим на озон после грозы — запах перемен.

Люди и иные — те, кого еще недавно разделяла пропасть страха и непонимания — склонились над импровизированной картой на куске фанеры. Руки движутся над ней, неловко, но решительно.

— Здесь, — рука человека, грубая, в ссадинах, указывает на один край, — будет рынок, центр обмена.