Книга Среди чудовищ, страница 102 – Джулия Рут

— Да так… ничего…

Это не может быть правдой, а если и да — что это изменит? Мертвецы останутся мертвецами, плакать по ним я точно не стану. Если увижу его… если увижу снова… стоит ли спрашивать? Я кладу руку на низ живота, в нем едва ощутимое тепло поднимается мне навстречу. Все-таки со мной… Если… если мой конец близок, хотя бы встречать его я буду не в одиночестве.

Грохочут шаги на лестнице — человек с лицом свежего трупа становится в коридоре между нашими камерами и достает ключи.

— Ты!.. На выход!

Мелькают перед глазами ступени, скрываясь в новом приступе удушающей тошноты. Меня тащат куда-то высоко, но почему-то не становится светлей — наоборот, чем выше мы поднимаемся, тем темнее и тяжелее становится воздух. По этой лестнице мы все выше и выше поднимаемся вниз, словно небеса и ад поменялись местами. Ведущий меня человек молчит, на его лбу — испарина. Перед массивно окованной дверью он останавливается, утирает лицо и мелкими шажками по черным плитам, почти на цыпочках, подходит к ней и стучит.

— Господин! Я привел!

Я не слышу из-за двери голоса — из-за такой двери даже вой всех чертей не будет слышен — но слуга считывает какой-то знак, и она открывается. От переполняющего ужаса все перед глазами становится невыразительным и плоским, расплывается и вздувается пузырями. Меня толкают в спину, я делаю несколько шагов и спотыкаюсь о собственные ноги, чудом только не падая. Хлопок за спиной звучит как опустившаяся гильотина.

Я осталась одна.

Канцлер сидит спиной ко мне за столом с каменной столешницей. Черная спина абсолютно неподвижна, слышен только скрип — он что-то пишет, и больше ни звука не раздается в комнате, кроме этого скрипа. Этот звук наматывает все мои внутренности на веретено, пронзившее тело с головы до пят. В глаза бросается педантичность, с которой разложены на других столах инструменты, о назначении которых я не хочу знать; окна, явно устроенные не за тем, чтобы впускать сюда дневной свет; полы, в которых можно увидеть свое перекошенное отражение.

Скрип прекращается, я вижу сухую белую руку, откладывающую перо ровно в предназначенный для этого паз. Канцлер вырастает из-за стола и поворачивается ко мне, выражение его лица такое же, как и тогда — полное отсутствие всякого выражения — словно я видела его не месяцы, а минуты назад, словно мне так и не удалось сбежать от него. Мне ведь, по сути, действительно не удалось — человек из моих кошмаров беззвучно идет ко мне, каждым шагом выдавливая остатки воздуха, будто идет он не по этому полу, а по моей груди.

Остановившись передо мной, канцлер протягивает руку — как сердце не остановилось? — и берет меня за подбородок.

— Очень интересно, — звучит его бесцветный голос. — Значит, ты все-таки осталась человеком и выжила в лесу.

Сухие пальцы спускаются на шею,и в глазах канцлера впервые вспыхивает что-то, отдаленно напоминающее чувство. Я не выдерживаю, отвожу глаза — в окне не видно ничего, кроме серого неба, и кажется, что мира за этими стенами не существует.

— Очень… интересно. Как ты это сделала?

Серое марево за окном неподвижно и безжизненно. Пальцы на моей шее превращаются в удавку.

— Я задал вопрос. Будь добра на него ответить.

Я все-таки перевожу на него взгляд — и вижу лицо, в котором ничего не осталось от человека. Было ли в нем хоть что-то человеческое изначально? Или он сразу вот таким появился на свет?