Книга Жена Альфы, страница 63 – Клара Моррис

Он хочет, чтобы я понесла от него?

* * *

Боль была моим новым, верным спутником. Она не уходила, а лишь меняла обличья: с острого, режущего огня превращалась в глухую, ноющую ломоту, потом снова вспыхивала ярко, когда я неловко поворачивалась или слишком глубоко вдыхала.

Я лежала, уставившись в узор на балдахине над кроватью, и пыталась не чувствовать собственное тело. Оно казалось мне чужим, испорченным полем боя. Под тонкой льняной ночнушкой, которую на меня надели, жили следы: пульсирующие укусы на шее и плече, жгучие царапины на боках, и главное — то глубокое, сокровенное повреждение внизу живота, которое ныло при малейшем движении. Там, где он меня… пометил.

Стыд был таким же жгучим, как и боль. Он накрывал меня волнами, горячими и тошнотворными,каждый раз, когда в памяти всплывали обрывки: его дикий рык прямо над ухом, запах крови и звериного пота, невыносимое чувство разрыва… и его голос позже, хриплый и раздвоенный: «Выдержи… меня».

Я выдержала. Ценой чего — я только начинала понимать.

Дверь приоткрылась без стука. Я не повернула голову, лишь прикрыла глаза, делая вид, что сплю. Но узнала его шаги — тяжёлые, отмеренные, без суеты. Виктор.

Он остановился у кровати. Я чувствовала его взгляд на своей коже, будто физическое прикосновение. Не похотливое. Инспектирующее. Он оценивал ущерб. Мне хотелось вжаться в матрас, исчезнуть.

— Пей, — его голос прозвучал прямо надо мной, ровно, без интонаций.

Я медленно открыла глаза. Он стоял, держа в руке стакан с водой. Его лицо было каменной маской, но в глазах, пристально изучавших моё лицо, копошилось то самое, новое и пугающее — сосредоточенное внимание. Не равнодушие прошлых лет. Не ярость тех дней. Что-то другое. Ответственность палача за свою жертву?

Я попыталась приподняться. Мышцы живота дернулись спазмом, я застонала, и моё лицо исказила гримаса боли. Он не двинулся, чтобы помочь. Просто наблюдал, как я, стиснув зубы, с трудом оперлась на локоть и взяла стакан. Рука дрожала, вода расплёскивалась.

Я сделала несколько мелких глотков. Жидкость была ледяной и невероятно вкусной. Когда я опустошила стакан и откинулась назад, измученная, он молча принял его из моих дрожащих пальцев.

— Ещё? — спросил он.

Я покачала головой. Говорить было больно. Горло сдавил ком.

Он поставил стакан на тумбочку и снова уставился на меня. Тишина растягивалась, становясь невыносимой.

— Повреждения… заживают медленнее, чем должны, — произнёс он наконец, как будто констатировал погоду. — Но заживают. Здесь, — он сделал едва уловимое движение рукой в сторону моих рёбер, — синяк уже желтеет.

От его слов стало ещё стыднее. Он видел. Он всё видел. И теперь следил за процессом, как садовник за посаженным, но покалеченным растением.

— Зачем? — выдохнула я, и мой голос прозвучал сипло и сломанно.

Он не понял вопроса. Или сделал вид.

— Чтобы ты не умерла от обезвоживания, — ответил он буквально.

— Нет. Зачем ты… следишь? — уточнила я, не в силах сдержаться. — Ты получил что хотел. Пометил. Я твоя. Можешь оставить меня гнить здесь в одиночестве.

Его брови чуть сдвинулись. Не гнев, а что-то вроде раздражённого недоумения.

— То, что ты моя, — означает, что я отвечаю за тебя. За твоё состояние. За твою жизнь. Никто другой не будет к тебе прикасаться. Никто. Ни врач, ни горничная. — Он сделал паузу. — Только я.