Книга Штормовой десант, страница 44 – Александр Тамоников

Главное здание стояло с огромной, на два этажа зияющей дырой, где когда-то был эркер. Обнажившиеся комнаты, казалось, висели в воздухе, как кукольные домики, разрезанные рукой великана. Обрывки обоев с блеклым цветочным узором трепетали на ветру, словно пытаясь рассказать историю тех, кто когда-то здесь спал и смеялся. Кирпичи и штукатурка осыпались и уходили в мягкую, пропитанную влагой землю, образуя у подножия скорбные курганы.

Черепица с крыши сползла каскадом, обнажив стропила, черные и острые, как ребра огромного мертвого зверя. Высокая кирпичная труба, испещренная трещинами, все еще тянулась к небу — серому, низкому, ко всему безразличному. Один из фронтонов просел набок, и казалось, что вилла вот-вот тяжело вздохнет и рухнет окончательно, не в силах более нести бремя своего упадка.

Окна были слепы. Большинство стекол выбито взрывной волной или временем. В тех же, что уцелели, стекла были покрыты густой пылью и паутиной, отчего они смотрели на непрошеных гостей мутными, будто страдающего катарактой старика глазами. В одном из окон на втором этаже еще висела тюлевая занавеска, грязная и серая. Она медленно колыхалась, выбиваясь из разбитой рамы, — единственное движение в этой окаменевшей смерти.

Террасу, оплетенную скелетами дикого винограда, почти скрыли заросли одичавшего шиповника и бузины. Каменная балюстрада была разворочена упавшим деревом. А у входа, под сломанной аркой, зияла пустота распахнутой настежь дубовой двери. Внутри была лишь тьма, пахнущая сыростью, плесенью и еще чем-то — сладковатым и тошнотворным, будто тлеющей штукатуркой вперемешку с запахом запустения.

Буторин удивился, осознав, что тишина стояла гнетущая, неестественная. Ведь только что они с Сосновским в зарослях неподалеку слышали и ощущалиживое движение леса, его дыхание, голоса. И вот через каких-то сто метров полная тишина. Не слышно было ни птиц, ни ветра в лесу. Казалось, сама природа затаила дыхание перед этим памятником краху. От виллы веяло не просто заброшенностью, а глубокой, окончательной смертью целого мира — мира роскоши, высокомерия и покоя, который был уничтожен и растоптан войной.

Буторин, сжимая рукоять немецкого автомата, молча сглотнул комок в горле. Это была не точка на карте. Это был символ. Призрак Третьего рейха, который они гнали до самого его логова. Он был уже не страшен. Он был просто мертв и бесконечно далек от той жизни, за которую они воевали. «Ничего живого», — только и прошептал он, отводя глаза от застывшей агонии камня.

— Ну, что там? — спросил Сосновский, когда Виктор вернулся к машине.

— Думаю, что дом разрушался несколько лет. А до этого много лет за зданием никто не ухаживал. Ни за зданием, ни за территорией. Кустарник разросся, лужайки заросли сорной травой и подростом, а внутри похозяйничали, я думаю, мародеры и белки. Там никто не живет. Там невозможно жить. И, судя по траве, здесь никто не бывает. Нет тропинок.

— Ну и отлично, — кивнул Михаил. — Загоним поглубже в эти развалины машину, а дальше пешком к побережью. Здесь ее много лет никто не найдет.

— Тихо! — Буторин схватил друга за плечо. — Слышишь?

Сначала чуть слышно, потом все громче по лесу разносился треск мотоциклетных двигателей. Лесная дорога проходила в стороне, метрах в двухстах, и вполне можно было ожидать, что группа мотоциклистов проедет мимо. Но звуки не удалялись, они приближались. Несколько мотоциклов… Кажется, они остановились, а потом снова тронулись с места, и звуки моторов стали приближаться. Сосновский и Буторин присели за кустарником, держа автоматы на изготовку. Машину со стороны виллы видно не было. И дорога к вилле заросла несколько лет назад. И значит, мотоциклисты ехали к дому напрямик. И они знали об этом доме.