Книга Всегда подавать холодным, страница 46 – Макс Гаврилов

Выхин понимающе кивал.

– Особое внимание уделить розыску ямщика. И опросите графа Вяземского, с кем играл Штейн, когда ушел, ну и… сами всё знаете, – улыбнулся Извольский.

– Сделаем.

Выхин встал и направился к двери.

– Иван Артамонович! – окликнул его граф. Тот обернулся. – Благодарю вас!

Министерство сухопутных вооруженных сил находилось на набережной реки Мойки. О местонахождении ротмистра Глинича и майора Ахте следовало справиться там. Извольский взял извозчика и устало опустился на сиденье. Последние дни выдались тяжелыми, граф отчаянно не высыпался. Мысли мучали его до середины ночи, а когда сон все же приходил, уже начинало светать. Нога стала противно ныть, очевидно к смене погоды, и граф почувствовал прилив туповатого безразличия. Так он ехал с четверть часа, прислонившись головой к стенке кареты. В окно вдруг показались очертания Пантелеймоновской церкви, и он приказал кучеру остановиться. Последний раз он был здесь с Натальей. Воспоминания о ней заставили его выйти, ему вдруг захотелось постоять в тишине храма.

Внутри отпевали усопшего, и граф, трижды перекрестившись, осторожно прошел мимо центрального нефа и остановился сбоку, у образа Спасителя. Пахло ладаном, свет попадал внутрь через оконца в крыше купола, освещая аналой с покрытыми золотом иконами. «Благослове-ен еси, Господи, научи мя оправданием Твоим…» – Голос священника уносился вверх, под своды, и граф вновь перекрестился.

И здесь смерть. В массивном дубовом гробу лежал еще не старый человек в военном мундире. Сколько же еще он увидит смертей? Как все же тонка нить человеческой жизни! Как легко ее оборвать! Извольский вспомнил изувеченные, окровавленные и разорванные тела матросов, разбросанные по палубе во время боя. Строгое лицо корабельного капеллана, отца Василия, вот так же читающего молитвы и неспешно машущего кадилом. Парусиновые саваны, в которые заворачивали тела, и тяжелые чугунные ядра, которые боцман вкладывал в ноги. «…Со святы-ыми упокой, Христе-е, душу раба-а-а Твоего…» Все перечеркнуто в один миг. Жизнь, долгие годы бушевавшая в здоровом, молодом теле, обрывается каким-то сущим пустяком, кусочком горячего металла… Все переживания, накопленные знания из прочтенных книг, восторг первой влюбленности, пыл настоящей любви, дерзость грядущих планов, разочарования, устремления к достижению целей – все идет прахом! Точнее, превращается в прах… «Боишься ли ты смерти, сын мой?» – спросил как-то Извольского отец Василий. «Да, отче». Капеллан улыбнулся и произнес: «Не надо, ибо вы не встретитесь. Когда ты живешь, она еще не пришла. Когда она придет, не будет тебя». Отец Василий погиб в том же бою, когда Извольский потерял пальцы.

«При-иди-ите, последнее целование дадим, братие, умершему…» Священник окончил прощальный молебен, и из тени бокового нефа к гробу потянулись люди. Граф видел согбенную фигуру немолодой женщины с белым как парус лицом. Ее поддерживали под руки. Горе сделало лицо безжизненным, она положила голову на грудь покойника и зарыдала беззвучно, вздрагивая одними плечами.

Было много военных, в тишине храма гулко побрякивали гусарские шпоры, застежки снятых с голов касок огромных кавалергардов, поскрипывали кожей сияющие блеском сапоги улан. Вереница этого последнего для покойного смотра скорбно тянулась к гробу. Извольский зажег купленную в притворе свечу, трижды перекрестился и поставил ее в огромный золоченый канун. Он уже было направился к выходу, как заметил вошедшего в храм Монтрэ. Француз был в роскошном артиллерийском колете темно-зеленого цвета, при эполетах и аксельбанте, белых панталонах и коротких, чуть ниже колена, сапогах. В руках он держал наспех снятый кивер с красным гарусным шнуром. Он быстро прошел через боковой неф к драгунскому полковнику, что-то сказал ему вполголоса и поклонился. Полковник отдал адъютанту короткое указание и наспех покинул храм. Монтрэ огляделся, и они встретились взглядами. Извольский кивнул.