Книга Охота на волков, страница 250 – Валерий Поволяев

Оно было совсем близко, небо, до него можно было дотянуться рукой – белесоватое, выцветшее по осени, но не настолько, чтобы краски не сохранились, это день сегодня выпал такой, с прощальной осенней дымкой и редкими плоскими облачками, появившимися в последние двадцать минут… Скоро они затянут все пространство и солнца не будет.

В Москве же, как сегодня услышал по радио Игорь, когда утром сидел в особняке, выпал первый снег – густой, сухой, лег на такую же сухую вымороженную землю. Хотя первый снег почти никогда не остается ни в Москве, ни в Подмосковье, земля обязательно обнажается, но нет правил без исключений… Игорь лежал на спине, смотрел в небо и думал о снеге.

Он не мог пошевельнуться – ощущал, слышал, как под ним, под хребтом хлюпает кровь, с кровью из него вытекает жизнь, дыхание делается сиплым, дырявым, чужим, в грудной клетке что-то клокочет, внутри горит огонь и потушить его нету сил, родившись в одном месте, он начал распространяться по всему телу… Это все. Игорь застонал.

На площадке вновь раздалась стрельба, звук рикошетил в землю, вонзался в кости, в мышцы, рождал новую боль. Над ним с птичьим бормотаньем пролетели несколько пуль и бесследно исчезли. Игорь поискал глазами этого дурака Лапика.

Лапика не было. Выстрелив в человека, он неожиданно взвыл, словно бы понял, что совершил, потяжелел лицом, губы у него обиженно затряслись, будто он хотел покаяться, но ничего не мог выговорить: ему отказал язык, из глаз выбрызнули слезы, он, всхлипывая, почти ничего не видя, вытянул перед собою руки и шагнул в кусты.

Проломившись через них, он очутился на небольшой круглой, как пионерская клумба, поляне, остановился, раскачиваясь из стороны в сторону, словно деревце под ветром, потом опустился на четвереньки, становясь в собачью позу, и застыл, давя в себе глубокие взрыды. Он уже не слышал ни стрельбы, доносящейся с площадки, где разгорелся настоящий бой, ни приглушенных голосов, раздавшихся неподалеку – это люди Головкова брали площадку в кольцо, – ни рева бронетранспортера.

Игорь так и не нащупал глазами Лапика, облизал языком сухие, колючие от того, что они были очень горячими, губы, потом, задержав в себе дыхание, попробовал пошевелить руками. Правая рука шевелилась, пальцы ее сгибались, левая – нет. Шевельнул правой ногой – нога также отозвалась, а вот левая не шевелилась… Левая часть тела вообще была вырублена.

Дышать было тяжело, больно, в груди что-то пузырилось, мокро хлюпало. «Все, – понял Игорь, – не вытянуть… – Он сморщился жалобно, ощутил, как повлажнели глаза: не хотелось уходить из жизни. – Как там без меня мои останутся – как? Что будет с Ларисой, удастся ли ей без поддержки закончить институт? Что будет с братом Венькой, который каждый день ходит на работу, уродуется, а зарплату не получает? В Москве сейчас полно заводов – кроме, может быть, того, что производит деньги, где люди ходят на работу, но зарплату не имеют. Есть заводы, которые зарплату вообще выдают обедами: наливают чашку жиденьких щей, в алюминиевую миску насыпают немного каши с консервами, дают стакан чая с двумя кусками сахара, два куска хлеба и – гуляй, Вася!»

И Вася гуляет, поскольку пойти ему больше некуда, жаловаться некому, на другую работу в другое место его не возьмут – там своих едоков полно… Вот и докатилась богатая Россия до нищенской сумы, до края ямы.