Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 116 – Йана Бориз

– А скоро ль она помирать-то собирается? – не удержался Флоренций.

– Да скоренько уж. Так что ты, барин, возрадуйся да дай копеечку, что оберег тебя – не пустил к болезной. А то и ты бы, и барыня твоя – все под одну гребенку да на погостец.

Далее терпеть у Листратова не нашлось сил, и он загоготал во всю глотку, перепугав сонных кур на жердях. Сплетня летела с такой скорой неутомимостью, с таким азартом, что не берегла даже тех голов, кто ее вывел в люди, можно сказать, снабдил лаптями. Стало очень любопытно, как отзываются на то домочадцы Анфисы Гавриловны, не намерены ли ее отселить. Жаль, не принимают, и жаль, он ваятель, а не баснописец. Иначе мог бы выйти отличный литературный сюжет.

Тем временем пацан все стоял, выпрашивая копеечку.

– Пшел вон, шельмец, а то я ж тебя! – шикнул на него Ерофей, и малой не без обиды убрался. Можно бы дать ему на леденец, но потом, когда откроется, из чьих рук принято, проклинаний и лиха станет не в пример больше. Лучше оберечься.

Они покатили в Полынное несолоно хлебавши. Прибыли голодные, злые, шальные от злобной круговерти, в сердце коей очутились без ведома и без своей на то воли. Донцова велела стряпать как на сватовство, но Михайла Афанасьич предупредил, что их уже поджидает постный грибной супчик и пустые блины.

– А более и не надобно, как трактуют новые гастрономические учения, коли вы уже сподобились с ними ознакомиться, – почтенно возвестил он. – А коли не успели, так велите заказать. Просвещение – важнейшая наша цель и средство к достижению процветания и благоденствия. К тому же должен вам доложить, что запасы в кладовой как есть скуднехоньки, следовало бы озаботиться экономным их потреблением. Впереди зима, рачительность в хозяйстве – главная добродетель помещицы, ежели позволите так смело высказаться в вашем присутствии.

Флоренций про себя похвалил Семушкина за уместную прижимистость и пошел ополоснуться с дороги, затем к столу, после – в мастерскую. Надо работать и размышлять. Для оного набралось с избытком предметов.

Итак, он мечтал о столицах, грезил признанием и кривил губу на уездную жизнь, теперь же весь мир хотел свернуться до этих стен, и уже уезд кривил губу на него самого. Он смотрел с иноземного высока на эти дремучести, а сам оказался так плотно укутанпеленой отчуждения, что сквозь нее едва различались силуэты соседнего села. Он тщился покорить своим искусством большой свет, а теперь зрители его – козы в огороде да куры на насесте. Что могло быть хуже?

Следующие дни открыли много интересного в географии Трубежского уезда: Полынное провалилось сквозь землю. Как нет его! По дороге не скрипели проезжие телеги, не скакали вестовые из Беловольского в Малаховку, не забредали коммивояжеры, даже не шоркали драными лаптями попрошайки. Сельский поп куда-то укатил и не думал возвращаться, пономарь отсиживался на кухне у попадьи и не казал носа к прихожанам. Зизи не получила ни единой записки с приглашением или просто так. Ее вечные кумушки Анфиса Гавриловна с Марией Порфирьевной примолкли каждая под своей крышей, а казалось, что они просто не умели жить без еженедельных визитов, тем паче зная про новоявленного Семушкина. Небось тоже выдерживали осаду. Нелегко им, горемычным.

Барышник, что ежегодно приценивался к лошадям, объехал село по длинной дуге, так что едва не застрял в раздухарившемся роднике. А ведь прежде того он уже присмотрел двухлетку и трехлетку. Рыбаки остались без соли для зимних запасов, амбары – без крысиного яда, дабы оборонять грядущее зерно. Дела встали окончательно. Мужики вместо колготы на полях просиживали штаны перед пустой церковью, о чем-то шептались. Степанида донесла, что вольные навострились на заработки, остальные просят старосту о чем-то походатайствовать перед барыней.