Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 118 – Йана Бориз

На размышления отводилось предостаточно времени, потому что после визита госпожи Аргамаковой их по-прежнему никто не отвлекал. Как ни странно, Михайла Афанасьич вел себя примерным родственником: он не думал расставаться, не брезговал посудой, вещами и тем паче трапезами за одним столом, подолгу развлекал Зинаиду Евграфовну. В его присутствии она тоже веселела, даже кокетничала. Флоренций давно усмотрел, что между ними витали флюиды вовсе не вежливого интереса, недаром же господина Семушкина отыскал не кто иной, как русская «мадам Руссо» – мастерица брачных союзов. Ну и пусть. Если Зизи в радость, то ее воспитаннику и подавно.

Наконец стало совсем невмоготу: расскандалилась челядь. Попервой бойкая Маланья отказалась мыть пол в апартаментах Флоренция, дескать, лучше ей убирать скотники нежели сношаться с крымчанкой. Потом остальные потянулись – из кухни, кладовой, птичника и прачечной. Они наотрез отказывались долее служить в доме и проживать неподалеку, просились замуж – и подальше, на крайнюю улицу, а лучше всего в Ковырякино. Дворовые девки уродились голосисты, подняли кутерьму на все село. Как ни странно, но их утихомирил именно Михайла Афанасьич – шикнул, фыркнул, пригрозил, даже притопнул, однако дворня угомонилась и более не отлынивала от повинности. Правда, следом взбунтовались садовые, им работа не встала поперек горла, но жить хотелось наособицу. Дурная слава – она такая. Хлопоты с этими тоже легли на плечи заботливого Семушкина, он и их урезонил. Глядя на бессильные всполохи людского страха пред болезнью, ваятель усмехался про себя: в другой час он узрел бы в оных повод распрощаться с Полынным, убраться с глаз, пока не утихнут страсти. Теперь же в нем нуждались, как никогда. Впору уверовать в шутки Господни.

Пришла настоящая пора для отчаяния. Флоренций даже мог позавидовать Зизи, потому как той покойно и нескучно с Михайлой Афанасьичем, а ему самому – хоть в лес беги да волком вой. И уже неясно, что лучше: жить ожиданием или не жить вовсе. Вот теперь и пришелсрок понять несчастного Ярослава Димитриевича. И опять каждую ночь вставала перед глазами жуть: огонь, крестное знамение, роковой шаг навстречу мученическому очищению. Дни – всего-то неделя с небольшим – растянулись на полгода или год. Иногда он и сам удивлялся, видя по утрам все те же необлетевшие и не покрытые инеем деревья. Еще не пожаловали ни осень, ни зима, даже не закончилось лето. Как дальше-то будет терпеться?

В годы ученичества в некоем древнем трактате у маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро молодой ваятель прочел, что погибель во всяком случае проистекает лишь из одной лености. Человек сдается сам, побудить его не может никто. С тех пор он уповал на трудолюбие. Ну еще немного на Фирро. Все дни делились между Аргамаковой и Янтаревым, в промежутках же художник баловал любимейшую из своих привычек – копировал амулет. Несть числа его попыткам за прошедшие два десятка лет. Не два, так полтора уж точно. Он и увеличивал, и формовал алебастром, и оттискивал в мокрой скудели – вот странность! – копия совершенно отвратительно разнилась с оригиналом. Сначала он корил себя за неумелость, бесталанность, потом сей фокус стал занимать. Любую вещь мог изваять скульптор Флоренций Листратов: человечий лик, животное, предмет, никогда не виданное нечто, вроде античных богов полулюдской наружности, даже просто настроение, или прихоть, или стихию – только не амулет, что носил на груди с рождения. Последние пять-шесть лет он уж и не тщился, считал сие капризом провидения, но тем не менее возобновлял экзерсисы. Такова его нравственная конституция – не мог успокоиться, просто не умел. Зато имелись и профиты от тех, проведенных за рисованием и резьбой, часов: в оное время замечательно думалось, многое придумывалось и изощренно выдумывалось. С некоторых пор он не искал в штрихах или объемах самой Фирро, удовольствовался ее незримой аурой.