Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 120 – Йана Бориз

Висевшая на планке Фирро издевательски побледнела одним боком и посиреневела другим. Он коснулся фигурки – ледяная. «Ну, ясно: они оба не особо чествовали чародейства. Да и Ипатий Львович не похож на колдуна. Хотя… А не замешан ли тут доктор Савва Моисеич? С оным помощничком сладилось бы… Надо повертеть мыслишку, поприкидывать к жути и вообще. Если Янтарев и есть самый пагубный придумщик, то не замаливает ли он грехи своим заказом надгробия? Тогда Флоренций ему потатчик, а оно уже ни в какие ворота…»

От последнего предположения сделалось зябко, верная Фирро будто съежилась, уменьшилась.

«…А что, если Добровольский действовал сам по себе, без янтаревского наущения? Вдруг ему приспичило поживиться, он и заявился к барину с поклоном, дескать, избавление будет вам и семейству вашему, Ипатий Львович, дадено за немалую мзду? – Тогда доктор и есть самый неподдельный злодей! – Однако как ему удалось направить Обуховского в пламень? – Не-е-ет. Должен наличествовать кто-то еще… Или что-то еще… В любом случае, окажись лепра придумкой, Полынное вновь задышит свободно, а в оном и состоит ныне главная цель. – В эту минуту Фирро поймала уголок закатного солнышка и зазолотилась. – Точно! Оно самое. Надо искать не того, кому корысть от слухов про крымчанку, а того, кто тем слухам не доверял, сиречь сам и распускал или содействовал. На прицеле двое – Янтарев и Добровольский. Нужно еще раз пристрастно побеседовать с Ипатием Львовичем и разузнать побольше про Савву Моисеича, потом все собрать воедино и разложить натюрморт по частям».

Сразу захотелось есть – это само собой разумеющееся – и вдобавок мчаться сначалав Трубеж к капитан-исправнику, потом в Боголюбово к Янтареву, но для первого надо еще придумать повод, а для второго – эскизы. Тем жарким порывом и замылось еще что-то важное, незамеченное. Флоренций очередной раз посмотрел на лист перед собой – там темнела просто клякса. Без толики огорчения он смял ее, выбросил в предназначаемый для топки ящик, аккуратно поднял Фирро, воровато оглянувшись на дверь, легонько поцеловал и спрятал в мешочек. Подумалось, что неплохо бы смастерить новый. С тем и вышел в столовую, ведя себя примерным воспитанником для Донцовой и словоохотливым собеседником для ее кузена.

До конца недели обитатели Полынного проскучали в злостном отчуждении от всего мира, а воскресенье отмечалось долгожданным Иваном Купалой, что вытащит за усищи и хвостищи всю нечисть из их Монастырки, освятит чистой животворной водой, разрешит человекам баловаться и плескаться, пока Илья воду не испортит. Тогда уж мавки сбегутся обратно, засядут вкруг омутов, поджидая, пока черти на свадьбы позовут. Купалу всегда праздновали от души – с венками, обетными кашами, молодыми бесчинствами и обязательными кострами. Каши толклись из первого ячменя нежными девичьими руками, вкуснее их ничего на кухне не стряпалось, по крайней мере, Флоренций не помнил за все детство и отрочество. Бесчинства были хороши до зубовного скрежета: то парни телегу затащат на чей-нибудь сарай, то корову, то подкинут в подклеть молодого бодливого барашка, и обязательная часть – украдут какую-то девку, обычно самую красивую, разбитную, чтобы брыкалась, кусалась и царапалась. Как же он любил такие игрища! И рисовал их в воображении любой раз, когда скучал по дому или когда не давался урок. В те часы представлялось, что нет ничего слаще, чем бежать мокрым лугом вдоль вереницы счастливых лиц с зажатой в руке нежной девичьей ладошкой, смеяться до одури и, споткнувшись, падать в душистую траву.