Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 119 – Йана Бориз

Первая линия легла наискось летней грозой, вторая обняла ее дланью страстного аманта, третья обозначила границы дозволенного, а четвертая пустилась выковыривать суть. Лист бумаги постепенно покрывался штрихами, тушевкой, размывами и тенями. На этот раз Фирро предстанет огромной – эдаким искривленным колоколом или недисциплинированным эклером у зазевавшейся стряпухи. Лист был взят с лихвой: длиной в три пяди и шириной в две. Оно значило,что есть где разгуляться. Художнику по привычке хотелось постигнуть характер и отразить его в копии, хоть и знал, что затея обречена. Всмотрелся в тысячный раз, узрел ангела, обрадовался, принялся водить углем по бумаге, через время изобразил крылатого Змея Горыныча. Вот и все.

Но руки двигались сами по себе, а голова жила отдельно. И мысли, как по команде, обретали стройность. «Во-первых, Родинка. Она самая интересная, даже интригующая задачка из всех представленных. Но тут по всем ипостасям афронт: придется ждать ответа маэстро… – Эх, досада-то какая! – А терпежу нет, будто в детстве, когда малина осыпается с кустов и девки гурьбой подались в лес, а требовательный зануда-педагог велит сначала зубрить, а после уж чесать за ними во все пятки, и то, если получится догнать… – Нет, не утерпеть до ответной эпистолы. Единственно, разве что попробовать на зуб этажерку в захламленной комнате беловольской усадьбы… – Боязно… А все ж манит она медовой коврижкой…

Что еще? – Михайла Семушкин. Имелось подозрение, что он не родной, а приемный, то есть усыновленный отпрыск Авдотьи Карповны. Первая-то супруга Семушкина-старшего преставилась родами, а что сталось с младенцем? Не он ли сам являлся тем выжившим дитятей? Понеже упомянул: дескать, рос без братьев и сестер, а между тем не было сказано про смерть младенца купно с матерью. К тому же отца он величает батюшкой, а мать всегда Авдотьей Карповной и никогда иначе. Вот такой натюрморт… – Расспросить об оном нельзя. Однако все указывало на вероятность сего предположения… – М-да, придется отставить в сторону…

И последнее, самое важное – Обуховский. Кому выгода от его самоотвержения? – Наследникам. – Кто евонные наследники? – Таковых не обозначено, разве что дальние родичи. – Каковы они? Велик ли куш? Могли ли приложить руку? – Вряд ли».

Уголек описал кривую петлю и вернулся к подошвам бесформенной загогулины, ни единой черточкой не походившей на Фирро. Та же лежала на подставке и вроде похихикивала над очередной неудачей… Ничего страшного, оно уже привычно…

«Пошли дальше… Откуда прилетели сведения о долгах? – Из сплетен. Значит, в выгребную яму их. – А кто опровержитель? – Ипатий Львович, самый недостоверный повествователь во всей неприглядной истории».

…Художнику показалось, что аквамариновая статуэтка подмигнула,хоть у нее не наличествовало зениц. Вроде как нутром подмигнула. Тем часом рисунок выдался из рук вон, только сжечь. Флоренций смял лист, убрал в сторону, взял новый, на этот раз квадратный: пядь на пядь. Теперь пошел штриховать вслепую, от левого края к правому, что видел, то и заносил на бумагу, не разбирая по частям.

Мысли же торчали кудрявыми снопами вместо того, чтобы заплестись в косицу. «Итак, кому выгоды от кончины Обуховского? – По всему выходило, что Янтареву. Нет нужды отдавать дочь. – Как сие удалось провернуть? – Загадка, но с деньгами и многими приспешниками и ее решить доступно… Доступно… Но каков же все-таки механизм? – Чародейство, не иначе».