Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 147 – Йана Бориз

– Ну и что с того? Ведь Бубенчикова, а не Добровольского! – Кирилл Потапыч рассмеялся, его явно забавлялии сам разговор, и потуги Флоренция решить ребус.

– Разумеется, не Добровольского. Иначе все представлялось бы слишком явным. Но господин Бубенчиков с удовольствием отдарится за услуги. Думаю, Савве Моисеичу обещаны немалые деньги.

– Хитро, тьфу-ты ну-ты… Ничего не скажешь, хитро. А что, кабы тот слова янтаревского не вернул и в костер не прыгнул? Как мог доктор это предвидеть?

– Предвидеть? Нет, предвидеть не мог, – растерялся Флоренций.

– А что, кабы Ипатий Львович не приветил этого самого господина Бубенчикова? Стал бы жить как жил, ходить по гостям, выбирать иного суженого для дочери? Могло так сложиться?

– Могло… Оно могло, но…

– Вот сами же видите неосновательность умозаключений, сударь мой. – Капитан-исправник расцвел румяной вишенкой, его замечательные усы распушились и зазолотились, на лбу выступили крупные жемчужины пота.

В эту минуту и Заня наконец разобрался с чаем, принес на деревянном подносе два витых оловянных подстаканника, бублики, голову сахара с щипцами. Потом он снова сбежал, чтобы возвратиться с самоваром. Флоренций тут же схватил свой стакан, бублик, принялся грызть, запивая и обжигаясь. Некоторое время в комнате слышались только хруст и хлюпанье.

– Благодарствую за угощение, – сказал ваятель, расправившись уже со вторым стаканом и вторым бубликом.

Кирилл Потапыч с самого начала подозревал, что Листратов прибыл не по делу, а единственно ища повод свидеться с его Настенькой. Небось мудрая Леокадия успела пошустрить, и теперь в груди молодого человека подгорало нетерпение, коему предстояло вскорости перерасти в страсть… Заботливый папенька предполагал сие хорошим знаком, потому решил оставить того на обед. Он встал, извинился, прошел в домашнюю часть, чтобы пошушукаться с Анной Мартемьянной. Вернувшись, капитан-исправник застал своего гостя в той же позе и снова с бубликом в руке.

Меж тем Флоренций никак не находил в себе сил признаваться во взломе тайника и показывать похищенные письма. Надо как-то по-другому. Тем паче все настойчивей свербело, что старое и новое злодеяния как-то связаны меж собой, что все закручено крепче, мудренее. Новому до́лжно проистекать из старого или прилепиться каким боком, иначе Флорка Листратов – еловая голова полным-полна опилок. То старое преступление представлялось бесспорным, нынешнееже расплывчатым: то ли имелся злодей, то ли нет.

И тут будто перед мысленным взором провели влажной и чистейшей тряпицей: все прояснилось, созрел план, как сделать оное достоверным и чтобы уже никто не сумел отпереться. Он замкнулся в своих обдумываниях, Шуляпин же счел, что художник обижен и не в добрый час может отказаться от намерений касательно Настенькиной руки.

– Послушайте, Флоренций Аникеич, – улыбнулся он. – Окажите честь отобедать с моим семейством, а после мы все еще раз хорошенько обсудим.

Художник воспрял от возможности растянуть встречу и хорошенько обдумать новоявленный план. От внутренней прыти глаза засветились азартом, а щеки покрылись румянцем. Он принял приглашение с благодарностью. Капитан-исправник расценил воодушевление гостя по-своему и тоже запыхтел довольством. Они прошли в столовую, шуляпинские дамы были представлены Листратову по всей чести. Анна Мартемьянна впечатлила приятной полнотой и бело-синим полосатым платьем явно не для домашних хлопот. Съежившуюся подле матери Анастасию Кирилловну он окрестил одуванчиком из-за цыплячьего наряда. Она показалась совершенно обычной малокровной девицей – голубоглазой, пухлогубой, с остреньким подбородком и несоразмерно высоким лбом. Присущая всем юным барышням милота тронула ее личико, но сразу предупредила, что это ненадолго. Стан ее казался настолько тонким, что охватывала боязнь, как бы он не сломался, сборчатый чепец с фиолетовыми незабудками породил у Флоренция нехорошие воспоминания об обеде в компании Бовы Королевича.