Книга Флоренций и прокаженный огонь, страница 149 – Йана Бориз

Донцова выслушала все. Переспросила. Ее глаза загорелись молодым, совершенно очаровательным задором. Флоренций назвал ее про себя красавицей и троекратно перекрестил. Она проделала то же самое с ним самим и вдобавок поцеловала в лоб. После этого в имение был допущен обычный летний вечер с баней, трапезой и чаевничаньем на лужайке, разговорами про картофель, в коем Михайла Афанасьич видел источник будущего обогащения, и про стихи молодого поэта Константина Батюшкова, бесконечно восхваляемые Зизи.

С тем и улегся Флоренций в постель, предварительно обустроив на подоконнике свою Фирро и вдоволь наговорившись с ней о нерядовой завтрашней проделке.

* * *

Подоспевшая ночь выдалась отвратительной: Зинаида Евграфовна занемогла, голова, ноги, поясница – все гудело, предвещая то ли непогоду, то ли что похуже. Она стонала, кругом утыканная подушками, пуховками, валиками и перинками. Духота не тревожила, не увлажняла по́том сухую кожу. Глаза потускнели, поминутно подергивались короткой дремой и тут же раскрывались, как от испуга. Степанида частила туда-сюда с примочками и отварами, тревожилась, хотела порасспросить, но барыня лишь отмахивалась, отворачивалась. Михайла Афанасьич суетился под дверью, разбуженный Флоренций позевывал, сидя на ступеньке, кабы не опирался спиной о перила, растянулся бы прямо на половицах.

– Ну как? – вопрошал Семушкин Степаниду.

– Неможется. – Она поджимала губы.

– Довольно. Слышите, Флоренций Аникеич? Надо срочно слать за доктором.

– Угу. – Но при этом ваятель не пошевелился.

– Я немедленно отпишу и распоряжусь отправить бричку. Или надо сначала спросить дозволения у Зинаиды Евграфовны?

– Как сочтете нужным.

Уже занимался рассвет, двор трещал молодыми петухами, вдали поскрипывал колодезный ворот и мычала корова, по всей видимости освобождаясь от теляти. Михайла Афанасьич дождался, когда Степанида оставила болезную, и легчайшим ветерком проскользнул в комнату. Вышелон оглушенным и тут же ринулся к себе, бросил по пути:

– Срочно за доктором. Она… Зинаида Евграфовна как есть умом… А…

– Что такое, неужто крымская хворь зачала проявляться? – сквозь дрему пробормотал Флоренций.

– Ни разу. Неладно с ней, голубушкой, промолвить страшно – преставляться собралась, все как есть про духовную говорит, дескать, назначила мне содержание. Требует стряпчего. Глупость несусветная как есть! Я немедленно отпишу доктору и велю прибыть незамедлительно.

– Доктору или стряпчему? Кого же тетенька велела?

– Велела стряпчего, да я все одно как есть пошлю за доктором. Мне все едино – что велено, что нет. Я же вижу, что ей потребен лекарь.

– Ну, как знаете… – Флоренций широко зевнул, поднялся со ступени, но направился почему-то не к опекунше, а вниз.

Михайла Афанасьич скрылся у себя и через четверть часа вышел, держа в руке непросохшую бумагу. Ни на кого не глядя, он прошествовал в вестибюль, затем на двор, в конюшню, и через долгих полчаса запряженная бричка уже катила в сторону Трубежа, чтобы доставить в Полынное Савву Моисеича Добровольского.

Начавшийся хлопотами день не сулил ни зноя, ни затяжного ливня, вполне миролюбивая пасмурность не морщилась тучами, но и не намеревалась отворять ворота солнышку. Расторопная Степанида варила куриный бульон. Из всего длиннющего перечня кушаний Флоренций ненавидел лишь оное. Больным ребенком его изо всей мочи тем блюдом потчевали, оттого и отвращало поныне. Что ж… Зизи неможется, самое время разделаться с петушком, отправить в кастрюлю.