Книга Игра перспектив/ы, страница 39 – Лоран Бине

В то же время я не могу перестать быть собой. Я как толмач, который переводит текст чужестранца: он с точностью, на какую только способен, переписывает то, что понял, но сам выбирает слова. В общем, я должен стать Понтормо, оставшись при этом Бронзино. Я должен не просто ему подражать. Я должен стать им. И вместе с тем не могу перестать быть собой, хотя осознавать это следует только мне или, скажем, тому, кто так же хорошо знаком со мной и с моим искусством, как я знаком с Якопо и его творениями.

Что до технической стороны дела, к счастью, я могу рассчитывать на его краскотера, тот просвещает меня по части подготовки смесей и помогает сохранять тона такими, какими мастер задумал их при жизни, так что больше всего на свете я желал бы услышать ваше мнение. Я почти уверен, что ни герцог, ни Вазари, ни все флорентийцы, вместе взятые, не сумеют отличить, что создано мной, а что Якопо, и я этим не кичусь. Но именно вашему взору в качестве высшего испытания хотел бы я предъявить наше совместное творение – Якопо и мое.

Вы угадали, маэстро Микеланджело, в одном лице прославивший искусства и словесность, я, как и все здесь, мечтаю, чтобы вы вернулись на родину, но, со своей стороны, помимо желания, чтобы сияние вашего гения непременно распространилось на всех нас, питаю надежду, что вы окажете мне честь, навестив меня в Сан-Лоренцо. Не знаю, позволит ли Вазари к тому благословенному дню исправить совсем легкое изменение колорита головы Ноя, которую он не дает переписать, ибо ее изображение есть последний фрагмент стены, расписанный Якопо, но, в сущности, это не беда, ведь там разве что краски окислились чуть больше, чем следует, а тонкость письма и выразительность подачи столь же блестящи, как и все остальное.

Рим, 16 февраля 1557

Мессер Джорджо, дорогой мой друг, бог свидетель, против своей воли и с величайшей неохотой взялся я десять лет назад по велению папы Павла III за строительство собора Святого Петра в Риме, но если бы работы продолжались так же, как и тогда, это сооружение было бы теперь на той стадии, когда я мог бы отправиться во Флоренцию, как сам того желаю. Однако нехватка средств все замедлила как раз в тот момент, когда мы дошли до самых важных и сложных частей. Если бы я отрекся от родины, то не смыл бы позора; впрочем, грехом было бы и обесценить все тяготы, которые я перенес за десять лет из любви к Господу.

Возвращаясь к предмету наших забот: в самом деле, надо бы мне самому увидеть исправленную часть стены, которая, похоже, являет для вас большую важность в расследовании. Но уверены ли вы, что один лишь Бронзино мог переписать Ноя с жирафом и овцой? Видели ли вы последние работы Нальдини? Вдруг успехи этого юноши значительнее, чем вы себе представляете? А помощник самого Бронзино – не молодой ли Аллори, чьи достоинства уже расхваливают, и справедливо, как я лично смог убедиться, пока он был в Риме? Кстати, как насчет вас? Разве вы сами не смогли бы выполнить эту правку? Видите, если как следует поискать, подозреваемых во Флоренции более чем достаточно. К тому же вовсе не обязательно, что автор имитированного фрагмента и есть убийца, как нельзя, вопреки вашей блестящей дедукции, полностью исключать, что Понтормо сам переписал собственное произведение. Вы основываете свои подозрения на противоречии правилам фресковой живописи, как и на сведениях, какие вам известны о живописце и мешают вашей приверженности логике, но не вы ли столько раз внушали мне, что мессер Понтормо был по меньшей мере человеком эксцентричным, если не сказать – полусумасшедшим? Я не пытаюсь вести расследование вместо вас, но лишь обращаюсь к вашему благоразумию. Мне представляется преждевременным обвинять Бронзино, ведь, право же, у вас нет доказательств. И уж верно, тот, кому злодеяние выгодно, не всегда сам злодей. Кстати, Герцог Козимо, возглавивший Флоренцию в восемнадцать лет в результате убийства, к которому никак не причастен, тому живой пример.