Книга Игра перспектив/ы, страница 40 – Лоран Бине

Рим, 17 февраля 1557

Мессер Аньоло, бог свидетель, против своей воли и с величайшей неохотой взялся я десять лет назад по велению папы Павла III за строительство собора Святого Петра в Риме, но если бы работы продолжались так же, как и тогда, это сооружение было бы теперь на той стадии, когда я мог бы отправиться во Флоренцию, как сам того желаю. Однако нехватка средств все замедлила как раз в тот момент, когда мы дошли до самых важных и сложных частей. Если бы я отрекся от родины, то не смыл бы позора; впрочем, грехом было бы и обесценить все тяготы, которые я перенес за десять лет из любви к Господу.

Поверьте, мне очень жаль, ведь ваше письмо распаляет мое любопытство, и мне еще сильнее хочется, будь это осуществимо, увидеть фреску, так что, пока Всевышний не призвал меня к себе, я не теряю надежды, что мне это удастся, когда ваши-ми стараниями она будет завершена, ибо считаю вас выдающимся художником, который ни в чем не уступает безвременно ушедшему мастеру. Что касается упомянутой вами необычности колора, если вы полагаете, что эта часть лишает естественности всё в целом, надо к ней вернуться и переписать. Если же, напротив, разница в оттенке незначительна и столь мало заметна, что не меняет восприятие целого, тогда, пожалуй, оставьте всё как есть.

Вам представляется, будто мне не доводилось бывать на вашем месте, когда нужно продолжить и завершить чей-то труд: тут вы мне льстите, любезный Аньоло: очевидно, что в вас говорит художник. Чем, по-вашему, я столько лет занимаюсь в Риме? Нельзя отрицать, что Браманте – самый достойный из архитекторов еще с античных времен. Он первым начертил план собора Святого Петра, который не погружен во мрак, а светел и строг, лучист и ни с чем вокруг не смыкается, а потому не прерывает ни одну линию дворца. Как вы трудитесь над произведением Понтормо наперекор герцогине, желающей его уничтожить, так и я защищаю и пытаюсь сохранить наследие Браманте, несмотря на глупость Сангалло (сжалься Господь над его душой) и всех недругов искусства, коих ныне в Риме, да и по всей Италии хоть пруд пруди.

Флоренция, 17 февраля 1557

Неужто ты, Баттиста, думаешь, будто положением своим подобен мне или к своему мастеру? Мастер-то умер, и что, занял ты его место? Странная история: что ни день, почему-то на Бронзино, а не на тебя я натыкаюсь в Сан-Лоренцо. Это к Бронзино наведывается герцог, Бронзино принимают в палаццо Веккьо. Это он щеголяет в придворных одеждах, пока ты ходишь в сальных лохмотьях. Бронзино водится с аристократами, пишет их портреты, на равных беседует с Варки, Вазари, Боргини. А до тебя кому есть дело? Думаешь, тебе позволят долго жить в доме мастера? Вот увидишь, он достанется Бронзино, который прогонит тебя взашей, или какому-нибудь дальнему родственнику, невесть откуда взявшемуся.

Понтормо обращался с тобой не как с учени-ком, а как со слугой. Я растирал ему краски, ты ходил за покупками, он вечно был всем недоволен, то и дело орал и на тебя, и на меня, только вот я уходил от него, отработав день, а ты возвращался на ночлег. Вы, подмастерья, много мните о своем даре к рисованию. Сдается мне, однако, что умение рисовать до сих пор мало чем тебе помогало. Как ни верти, когда идешь на рынок, чтобы было из чего состряпать обед, познания в живописи, ваянии, рисунке и музыке не особо нужны.