Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 32 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Он внес туда Щегла на руках, потому что его ноги обуглились бы, пока он шел по бесконечным рябиновым коридорам. У него и самого немного плыло в глазах. Хотелось сказать: «Смотри, мы оба страдаем. Ты мог бы всё это прекратить, просто перестав упрямиться». Но Щегол и правда придумал новый способ изводить его. Теперь Щегол демонстративно, кричаще на него не смотрел.

Он приказал золотой цепи обвить по-птичьи тонкую лодыжку и врасти в стену. Поднял лицо Щегла за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Но в холодных глазах не встретил ничего, кроме злости и презрения.

– Сейчас ты не понимаешь, но потом поймешь обязательно. Тогда тебе придется извиниться передо мной, и я тебя прощу.

Щегол резко мотнул головой, вырываясь из рук. Высокомерный и строптивый, как настоящий принц. Но ничего. Побудет наедине с собой и подумает.

– Однажды я вернусь и покажу тебе покоренный мир, – пообещал он, выходя из комнаты.

И закрывая за собой дверь.

Все было в крови. Алтарь, Святое Писание, потухшие свечи и стены костела.

Нос забивал густой солоновато-металлический запах.

Он поднес мокрые ладони к лицу и увидел, что с них стекает рубиновая жидкость. Капли срывались с рук и разбивались об пол с громким звуком, словно это были и не капли вовсе. Или же виной всему тишина?

Патрик Мортем проснулся от кошмара и сел на постели в келье при Хофкирхе, все еще ощущая на своих руках кровь. Близился Хэллоуин и День Всех Святых. Вот уже третий год с тех пор, как он стал ответственным за приход, ему плохо спалось именно в эту пору.

Он бездумно смотрел на аккуратно сложенные брюки, оставленные рядом на стуле. В келье стояли шкаф, кровать и стол, а за неприметной дверью возле шкафа находилась совсем недавно пристроенная душевая. Патрик направился туда, умыл лицо, отмечая, что вода холодная, а кровь во сне была теплой. Тряхнул головой, перекрестился и решил, что свежий воздух поможет прогнать дурные мысли, поэтому накинул на пижаму куртку и вышел.

Вверенная ему церковь Хофкирхе находилась в центре Инсбрука и пользовалась популярностью у туристов из-за двадцати восьми бронзовых статуй, которые стояли в главном зале, и гробницы императора Максимилиана Первого. Как только не называли это здание: и церковью черной свиты, и дворцовой, и королевской. Все эти варианты были верны.

В территорию церкви, пропахшую ладаном, лавандой и сыростью, входило несколько пристроек с жильем для служителей и квадратный внутренний двор. Вот по этому квадрату неспешно прогуливался Патрик, пока не достиг церковного черного хода.

Он бы прошел мимо, но на пороге стоял небольшой кувшин, с первого взгляда привлекший внимание. Кувшин был старый, похожий на те, в которых ценители хранили столетнее вино. Патрик наклонился и поднял его, подумав, что вино оставил кто-то из прихожан как дар на предстоящий праздник и мессу. Он забрал его в свою келью, решив, что отнесет кувшин в церковь уже с утра.

Однако утром, в канун Хэллоуина, он проспал, собирался в спешке и про кувшин совершенно забыл.

Одеваясь и смотря в зеркало, Патрик думал о своей дочери, которую зачал еще до вступления в сан. Софи, его маленькому ангелу, сегодня исполнялось десять лет, и на целый день у них с ее мамой были запланированы приготовления и праздник. Вечером же его ждала воскресная месса в Хофкирхе.