Книга К морю Хвалисскому, страница 165 – Оксана Токарева

У Торопа, да и не только, у него брови незаметно уползли куда-то далеко на лоб. Мерянин, конечно, пока мало смыслил в делах любви, но, по его скромному разумению, все происходило с точностью до наоборот!

Но хан Камчибек остался невозмутим.

– Это тебе мой брат сказал? – поинтересовался он.

Хан Куря лукаво улыбнулся:

– Твой брат силен и удал, как подобает настоящему пахлавану, однако перед Гюлимкан он робеет, как сущее дитя!

– Я могу с ним поговорить, – предложил старший Органа.

– Да уж ладно, что там, – небрежно махнул рукой самоуверенный сын Церена. – Я лучше сам его напрямик спрошу. А ты пока растолкуй ему, какими благами сулит нашим племенам его выбор!

Куря понизил голос, но его по-прежнему слышали все.

– Твои храбрецы да мое золото покорят всю степь. Создадим державу, которая не снилась даже сынам Тогармы. Объединимся с Русью и разгромим хазар, а потом захватим хазарские степи и двинем походом на Русь!

Когда сын Церена неспешно и важно удалился, люди, близкие роду Органа, долго стояли, пытаясь осмыслить серьезность высказанных предложений. Первым молчание нарушил Лютобор, во время разговора усердноделавший вид, что помогает Улану разобраться с новой упряжью.

– Сколько у него людей? – спросил он у старшего брата, все еще следившего взглядом за перемещениями отбывшего соседа.

– Не менее трех тысяч, – рассеянно отозвался Камчибек, думая о чем-то своем.

Он еще какое-то время постоял, силясь отыскать растворившегося в толпе Курю, затем вдруг резко повернулся:

– Ты что, хочешь заключить с ним союз? Тогда на нашу помощь не рассчитывай!

Русс спокойно выдержал горячий, возмущенный взгляд брата, а затем горько усмехнулся:

– Я просто прикидываю, сумеем ли мы отбиться, в том случае, если ответ Аяна его не удовлетворит.

Надо сказать, что ля своих опасений Лютобор имел немалые основания, и Тороп лучше других знал, какие.

Несколько дней назад накануне отъезда русс, помимо обычного утреннего урока, решил погонять своего отрока еще и на закате: похоже, с мечом в руке ему лучше думалось. Урок походил на десятки таких же: льющийся по спине пот, вытоптанная трава под босыми ногами, песок на зубах, хмельное ощущение полета внутри и стайка мальчишек в стороне. Завтра те приемы, которые приметят внимательные глаза младших сыновей хана Камчибека и их ровесников, будут повторены и закреплены во время игры.

Тороп плохо воспринимал звуки окружающего мира: свист и треск летающих вокруг и сшибающихся деревянных мечей оглушал не хуже веселого перестука топоров зимой на просеке, да и юные зрители вопили так, будто все происходило всерьез. И тем удивительнее и невероятней показался ему прорвавшийся сквозь эту кутерьму звук: над степью летела песня.

Окрашенный ярче лица княжны Гюлимкан, изливающийся из самых сокровенных глубин души голос вел затейливую, непривычную для славянского уха, но очень нежную и красивую мелодию, перекликаясь со звучанием струн домбры, иногда споря, иногда дополняя. Временами заливаясь переливами серебряных колокольчиков, временами достигая грудной глубины, он летел легко и свободно на широком, как сама великая Степь, дыхании, которое могла породить только великая жажда жизни да еще негасимая любовь.

Тороп как завороженный пошел в сторону шатров, благо, суровый наставник, сам песнотворец и гусляр, оставил учение. Сделав несколько шагов, Тороп остановился, словно ноги его по колено вкопалив землю: дивный голос принадлежал слепой Гюльаим. Девушка сидела возле ханского шатра, на вытканном незадолго до болезни ковре, по углам которого неподвижно и внимательно застыли, внимая пению, чета пардусов и мудрый волкодав Акмоншак. Лицо певуньи выражало безмятежную умиротворенность, ибо рядом с ней был хан Аян. И во всем мире в этот миг не и нашлось бы двух других таких счастливых лиц.