Книга Улей, страница 125 – Тим Каррэн

«И может быть, именно это он и делает», – думал Хейс.

Может, они всеэто делают, сами того не сознавая. Ждут. Может, именно это он чувствовал с тех пор, как ступил на мерзлую почву станции «Харьков», – ожидание.Конечно, под всем этим таились ужас, страх, потрепанные нервы, но в основном – ожидание. Как будто каким-то непостижимым образом Хейс знал, что его ждет.

Как подумаешь, звучит как полный вздор, он это понимал, но все равно казалось, что это правильно. И он также знал, что невозможно понять, что происходит в огромном беззвучном вакууме человеческого сознания и его подвала – подсознания. Там существуют такие императивы, воспоминания и сценарии, о которых лучше не знать. И на самом деле…

Боже, а это что такое?

Хейс резко остановил трактор.

Как отравленной стрелой, его пронзил ужас. Хейс тяжело дышал. Он был уверен, что видел что-то у строения № 6, что-то на мгновение освещенное фарами трактора – форму, фигуру, отступающую, исчезающую в темноте.

И это была не человеческая фигура.

Хейс смотрел через чистый пластиковый щит кабины. Сейчас он ничего не видел, а может, и не видел изначально.

Я точно знаю: что-то там было.

Что бы это ни было, теперь оно исчезло.

Хейс сидел минуту-другую, потом снова начал сгребать снег. Бушевала буря, шел снег, густой, как гусиный пух, заметая дрожащие охранные огни на постройках поселка крутящимися хлопьями, похожими на помехи на экране телевизора. Снег валил, летел, присыпал, как песком, кабину трактора. Темнота и ветер превращали снег в большие летящие фигуры, танцующие в ночи.

Хейс снова остановил трактор.

Ветер был какой-то странный. То завывал, то переходил на жужжащий шепот. Хейс знал: если долго к нему прислушиваться, начнешь не только видеть странности, но и слышать… слышать голоса, сладкие, соблазнительные голоса, приносимые ветром. Голоса женщин и любовников, потерянные во времени. Голоса, желающие, чтобы ты убежал в эти мрачные замерзшие равнины, где сможешь затеряться навечно и где, может быть, только может быть, ты не прочь затеряться, и ураганные ветры окутают тебя и будут ворковать, пока твои глаза не покроются льдом. Ветер – это смерть. Здесь он всегда смерть… одинокая, голодная смерть и, может быть, что-то еще, что-то дьявольское и тайное, гораздо старше смерти.

«Прекрати», – предупредил себя Хейс.

Это может доконать тебя: ветер, и снег, и вечная ночь. Так много людей сходили от этого с ума, что врачи еще во времена собачьих упряжек придумали специальный термин – dementia Antarktica.Они говорили, что это болезнь, порождаемая одиночеством и изоляцией. Может, они отчасти были правы, но уродливая и горькая правда заключалась в том, что это также состояние души и ее темная разрушительная поэзия, что кричит в голове: «Я твоя душа, и я прекрасна, я любовный сонет и серебряный дождь, а теперь уничтожь меня… если ты меня любишь, уничтожь меня…»

Хейс решил сконцентрироваться на другом.

Он решил думать о городе. Не о груде доисторических развалин, которую нашел Гейтс, а о большом затонувшем городе, спящем на дне озера Вордог. Заросший водорослями и отвратительной водной растительностью, окутанный временем и безумием, он был там, внизу, как гротескный, поросший мхом скелет.

Когда Хейс впервые посмотрел на этот город, то не понимал, что чувствует. Это слишком шокировало, слишком подавляло. Но теперь он понял: этот город – табу, его следует остерегаться. Хейс – как и все люди, подозревал он, – сохранил рудиментарные воспоминания об этом месте. Оно как ужасный архетип, внедренный в человеческую душу еще во времена младенчества расы, который позже проявится в виде домов с привидениями, заколдованных замков и тому подобного. Первый кошмар, ставший известным человечеству.