Книга Улей, страница 157 – Тим Каррэн

– Давайте осмотримся, – сказал наконец Фокс. – Поройтесь в сугробах. Может, найдете припасы или еще что-нибудь.

Капп и Ибсен вышли с радостью.

Что оставило Фокса наедине с мумией, с этой… тварью.

Потому что, милостивый боже, лицо Блекберна перестало быть человеческим. Конечно, это у Фокса разыгралось воображение, и разве можно его в этом винить? Мертвый лагерь в этих продуваемых ветром, закованных в лед древних горах. Собаки, воющие и лающие на то, чего никто не видит. И хлопающая палатка-могила, в которой труп с серым искаженным лицом, покрытым блестящей изморозью. Атмосфера мрачная, населенная призраками.

Фокс снова ощутил странную пульсацию в голове, эту боль, которая даже не боль, а нечто гораздо хуже. Воющая черная буря небытия, грозящая поглотить его разум. И звучащий из нее голос. Можешь принять то, что подсказывают твои чувства и врожденные инстинкты, – это правда. Блекберн был последним. Некоторое время назад, всего несколько месяцев, он здесь умер один. Он остался один. Прятался один, обезумевший, в разрываемой ветром палатке, и вокруг него кричали и вопили древние голоса с гор. Заметающий снег. Воющий ветер. Сжимающая тьма. И он ждал один, один, один в этой пустынной земле, ждал, пока злобные гротескные тени проникнут в палатку толпой вечного зла и позовут его по имени…

Фокс закричал и упал на груду ящиков.

Лицо его пылало, капли пота покрывали лоб, катились по щекам горячими ручейками, как с крышки, снятой с кипятка. Ему пришлось прикусить губу, чтобы перестать кричать. Он прижал к лицу руки в перчатках. Прохладная шерсть принесла облегчение. Он будет в порядке, он будет в порядке.

Голос… голос в голове… он все знает… он говорит правду, рассказывает, что чувствовал Блекберн в последние отчаянные мгновения. Это невозможно.

Фокс посмотрел на труп.

Мигающий свет лампы заставил тени сомкнуться на этом ледяном лице. Фокс подполз ближе. Он знал, что ему делать. Дневник. Да, в нем ответы, хочет он их знать или нет. Он попытался высвободить дневник изо льда, приковавшего его к ногам мертвеца.

Затем, дрожа, он на четвереньках выбрался по снежному туннелю из палатки, из этой ледяной матки, откуда что-то протягивало к нему ледяные пальцы.

Приятно было ощутить ветер снаружи.

Ничего не изменилось. Собаки по-прежнему ждали, свирепые, но воспитанные, как и подобало. По-прежнему шел снег, и небо было затянуто облаками цвета и текстуры срезанного жира. Горы по-прежнему были высокие, дикие и сюрреалистичные, и глетчерный лед все так же стекал с вершин и холмов.

– Сэр, – окликнул его Ибсен. – Вам стоит взглянуть на это.

Фокс был рад возможности отвлечься.

Он сунул дневник в рюкзак, взял ледоруб и пошел вслед за Ибсеном. Языки сугроба тянулись по льду, печально свистел ветер, прорываясь через каменные откосы. Нижние склоны гор были покрыты льдом, стекающим, как расплавленный воск; лед разрывал башни и треснувшие утесы, напоминающие морской берег. Фокс вслед за Ибсеном дошел до системы волн давления, образовавших в голубом льду валы высотой в восемь-десять футов. Рытвины между этими волнами напоминали тропы в лабиринте и были такие же запутанные и сложные.

Ибсен продолжал звать, и Фокс шел за ним, спотыкаясь и скользя в своих «кошках», но оставаясь на ногах. Наконец проход привел к заснеженному полю, в центре которого был круглый ледяной бассейн. И прямо из центра бассейна к небу поднималось что-то черное и искривленное.