Книга Лют, страница 60 – Дженнифер Торн

Мэтью выплескивает воду из ведра на огонь. Я крепко зажмуриваюсь, потом открываю глаза и беру девушку за талию. Она приваливается к моему плечу, тяжелая, какоползень, и мы вместе бредем по гравийной дорожке в деревню.

Мы не разговариваем. Наши шаги, громкие и ритмичные, скоро начинают звучать в такт: левой-правой, левой-правой, как у солдат, уходящих с поля боя.

Чай, – повторяю я, в основном из-за утешительной банальности этого слова. Мы в Британии, а в Британии всегда предлагают чай. Так положено, так мы и делаем. – Уже недалеко, – сообщаю я.

Единственное на Люте мелкое скопление серых каменных зданий становится все ближе и больше, и мое зрение затуманивается. Я перевожу взгляд на небо, на чайку, что кружит в синей вышине. Туристка начинает плакать мне в плечо, издавая что-то вроде прерывистого низкого стона, похожего на песню.

Посреди улицы замечаю тупика. Раньше я никогда не встречала этих птиц в глубине острова. Этот выглядит растерянным. Может, он ищет Джона.

Теперь уже плачу я, а туристка внезапно умолкает, оборвав свою песню-стон. Она расправляет плечи и уже не так сильно опирается на меня. Я гляжу на ее босые ноги.

– Вы нормально себя чувствуете? А что? – Она смотрит прямо перед собой.

Порезала ступню и даже этого не ощущает.

Тупик исчез. Видимо, решил по-быстренькому смотаться.

В окнах чайной свет не горит. Я все равно барабаню в дверь. Туристку бьет нешуточная дрожь, ее зубы стучат, будто заводная игрушка. Она смотрит вверх, на крышу, где установлен флюгер – бегущая лошадь. Я потрясена. Из-за того что небесная синь режет глаза, картинка предстает передо мной как будто в негативе: темная фигурка лошади превращается в ослепительно-белую, а небо из ярко-голубого – в черное. В последнее время я испытываю дежавю буквально от всего. «Мамочка, я хочу увидеть лошадку!» Не об этом ли твердит Эмма?

Я колочу в дверь с такой силой, что едва не обдираю костяшки. Спрашиваю туристку:

– Как вас зовут?

– Марит, – хрипло отвечает та.

– А я Нина.

Перевожу взгляд на дорогу – ничего не изменилось, селение-призрак. Куда, черт побери, все запропастились? Наверное, сидят по домам, как Хью.

– Наверху, в жилом этаже, шторы не задернуты, но внутри темно. Как и вчера, дома никого нет. Вы – хозяйка, так? – Она уже меньше запинается, подбирая слова на английском. – Леди чего-то там, хозяйка того большого дома.

– Точно. – Я улыбаюсь, сама не зная почему. – Леди чего-то-там. Как насчет чашечки чая в большом доме?

Хочу обнять ее за плечи, однако она стряхивает мои руки, трет дрожащие ладони и шмыгает носом. Разворачиваюсь и иду через деревню, Марит следует за мной.

– Вы американка, – произносит она за моей спиной. Неестественно громко, будто силой выталкивает из себя слова.

– Верно. У меня двойное гражданство, но – да, американка.

– И что, местные не проклинают вас за то, что развязали войну?

– Гм. – Удивленно фыркаю,но не оборачиваюсь. – Лично я никакую войну не развязывала. Насколько мне известно.

– В Норвегии американцам сейчас сложно. Даже тем, у кого были причины покинуть Штаты, понимаете? Я им сочувствую, но только про себя.

Я стараюсь не выдавать облегчения от того, как разговорилась моя спутница. Разговаривает – это хорошо. Болтает – значит, жива.

А может, и стоило бы высказаться в их поддержку, – продолжает Марит. – Нильс в этом плане смелее. Он не стесняется выражать свое мнение, вставать между враждующими и… – Она осекается, потом ускоряет шаг и обгоняет меня, из ее горла снова рвутся подвывания. Я слышу, как она давится этими стонами, но полностью сдержать их не может.