Книга Гримуар Скверны, страница 116 – Таша Вальдар

— НЕТ! ОНА МОЯ! МОЯ БОЛЬ! МОЁ ТОПЛИВО! — закричал Сайлас, чувствуя, как его связь с «Певцом» дрогнула от этого необъяснимого, иррационального поступка.

Багровый луч, который он направлял, устремился к ней, чтобы стереть, поглотить, ассимилировать. Но Алиса не увернулась. Она вскинула руки, не для защиты, а в жесте странного, трагического приятия, словно раскрывая объятия надвигающейся буре. И её сознание, отточенное, сложное, полное противоречий, встретило этот слепой, ненасытный поток голода.

Это был не бой. Это была жертва. Полная и безоговорочная капитуляция.

Первым пришло физическое ощущение — не боль, а всепоглощающее давление, словно её сдавили в тисках самой реальности. Кости затрещали, лёгкие сплющились, выжимая воздух беззвучным криком. Но она не сопротивлялась. Она приняла это.

«Да. Вот он. Вес чужого страдания. Прими его».

Затем хлынули воспоминания. Не упорядоченные, как в её архивах, а хаотичным, сокрушительным вихрем. Но Алиса не пыталась их упорядочить или отсечь. Она наблюдала, пропуская их через себя, с тем самым холодным, клиническим смирением, которое когда-то было её щитом, а теперь стало инструментом жертвоприношения.

Вот она, пятилетняя, заливается смехом, катаясь на плечах у отца, и запах его одеколона смешивается с запахом осенних листьев. Яркая, острая, как вспышка, радость.

ОНА ПРЕКРАСНА, — прошептала она в глубине своего разума, отдавая эту эмоцию, эту чистую, незамутнённую частицу себя слепому божеству.

А вот ледяная пустота квартиры после того звонка о самолёте. Она стоит посреди гостиной, и тишина в ней гудит, как в раковине. Она не плачет. Она просто вычисляет вероятность ошибки, сбоя в системе, и не находит ответа. Горький, металлический привкус бессилия.

И ЭТО ВОЗЬМИ. ЭТУ ПУСТОТУ.

Первый стрим, миллионы глаз на неё, восторженные комментарии, ощущение власти и контроля. Сладкое, опьяняющее.

И ЭТО ТЕБЕ. МОЮ ГОРДОСТЬ.

Его пальцы, грубые и сильные, впиваютсяей в запястье в тёмном углу барака. Запах его пота, крови, её собственного страха. Унизительная, всепоглощающая ярость. Желание разорвать, уничтожить.

ВОТ. САМАЯ ТЁМНАЯ ЧАСТЬ МЕНЯ. ВОЗЬМИ И ЕЁ.

И... тепло. Неожиданное, чуждое. Его спина, закрывающая её от твари. Его рука, протягивающая банку с едой. Молчаливая договорённость у костра. Трещина в её ледяной крепости, и странное, щемящее чувство, которого она так боялась.

И ЭТО... ДАЖЕ ЭТО. ПОСЛЕДНЕЕ, ЧТО У МЕНЯ ОСТАЛОСЬ. ВОЗЬМИ ВСЁ.

Она не просто отдавала боль. Она отдавала всё. Весь спектр. Весь свой жизненный опыт, всю палитру чувств — от самых светлых до самых тёмных. Она предлагала «Певцу» не простой, удобоперевариваемый сигнал страдания, а невероятно сложный, насыщенный и противоречивый код человеческой души.

Это было слишком чужеродно, слишком сложно, слишком... живо. Кокон «Певца», привыкший к монотонному гулу боли, содрогнулся в чудовищном, эпилептическом спазме, как организм, которому в кровь влили не яд, а хаотичный, неконтролируемый вирус жизни. Связь с Сайласом, державшаяся на единой, простой и мощной частоте взаимного усиления страдания, не выдержала этого какофонического взрыва сложности. Она разорвалась с оглушительным, беззвучным для ушей, но сокрушительным для разума хлопком.

Сайлас, лишённый подпитки и раздавленный обратной волной метафизического шока, рухнул. Его тело, бывшее всего лишь проводником, начало мгновенно чернеть, обугливаться и рассыпаться в пепел, унесённый искажённым воздухом.